— Всяк беспокоится за свой карман, Саша, — вздохнул Владимир Ефимович. — Неглупые люди видят, к чему ведут подобные реформы! Это же надо будет работать, надо будет отчитываться за каждую копейку. А если привыкли так называемые излишки скидывать налево, то от этого трудно отвыкнуть…

— Теперь яснее ясного понимаешь Иосифа Виссарионовича, — покачал головой Александр Николаевич. — Как он гонял чинуш и не позволял им свободно дышать, и как потом на этой самой свободе выехал Никита Сергеевич. Как начал запарывать все благие начинания и как повёл страну совсем в другую сторону! Ух, сколько бы он ещё мог дел наворотить, если бы его в своё время не сковырнули. А Брежнев? Какое при нём пошло расточительство! Леонид Ильич был очень удобен ареопагу старцев — его ровесников, сидевших в Политбюро. Кому? А вот таким как Устинов, Громыко, Черненко, Суслов, и всему партийному аппарату, который видел в Брежневе защитника системы и стремился сохранить режим своей власти, широкие привилегии, блага (бесплатные госдачи, огромные квартиры, доступ к дефицитным продуктам и товарам по льготным ценам) и «нажитое» добро.

— Да уж, а Лёнька Ильич продолжил это дело… Всем старался угодить, чтобы его не сковырнули, вот и достарался! Всех наших постепенно с мест убрал, а своих поставил. Команду сделал, мать её растак! А что у этой команды противники найдутся, того не предусмотрел. Слишком уж высоко взлетел, чтобы потом упасть и всех за собой увлечь. Чего смотришь, Александр Николаич? Да, работаю я в этом направлении. Убираем понемногу всех тех, кто только ради своего кармана задницу рвёт. Ещё и информация от Светланы помогает. Откуда она только выколупывает-то такое?

— До меня дошли слухи, что внутри самой Америки действует какая-то посторонняя сила. К нашим не прибивается, но делает так, чтобы СССР не оказался на задворках. Кто-то вредит самой верхушке, а порой… Слышал про смерть этого, принца Бернарда? Как-то вот он прямо резко скончался!

— Так мишка его задрал, — криво усмехнулся Семичастный. — Любимец его. Что-то там с решёткой случилось, и медведь на свободе оказался. Ну, и вознаградил своего благодетеля по полной. Говорят, что хоронили в закрытом гробу, чтобы прощающиеся люди не пугались.

— Ты это к чему? — прищурился Шелепин, откладывая папку с отчётами.

— Да так, к слову пришлось, — Семичастный притушил окурок в переполненной пепельнице, сделал паузу, словно взвешивая, стоит ли продолжать. — Могут ведь сказать, что медведь тот был из нашего зоопарка. Что получил партийное задание и ликвидировал особо опасного политикана. И решётку ему не просто так открыли, а по запросу из генштаба. Могут докопаться до того, что прадед этого медведа с нашими партизанами в годы войны по тылам немецким гулял.

Тишина в кабинете сгустилась ещё больше, стала тягучей, как мазут. Шелепин медленно поднял глаза на собеседника.

— Владимир, ты о чём?

— Придумываю заголовки для американских жёлтых газет. А так… я о том, Саша, что игра идёт не на два шахматных стола, а на три. А может, и на четыре. И фигуры там двигаются такие, что ни тебе, ни мне даже во сне не снились. Этот… принц, он ведь не просто умер. А погиб при не до конца выясненных обстоятельствах. И также донеслось до наших друзей из Германии, что Фридрих Флик тоже не сам умер. Что помогли ему копыта отбросить кто-то из наших…

Шелепин побледнел едва заметно. Венка на виске застучала чаще.

— Кто передал? Откуда утечка?

— Утечки как таковой не было, — холодно отрезал Семичастный. — А была целенаправленная подача. Кем-то, кто хочет, чтобы определённые ниточки из прошлого обрывались, а определённые люди — исчезали. Или те, кого мы считаем врагами. Удобно, правда?

Он встал, подошёл к окну, глянул на пустынную ночную площадь.

— Светлана не просто так копает в Канаде и США. Её кто-то ведёт. Подбрасывает факты. И она, как гончая по кровавому следу, несётся. А мы за ней наблюдаем и думаем — какая умница. Но след-то этот для нас прокладывают другие люди. Наводят на одни мысли, от других отводят.

— Ты хочешь сказать, что нами… манипулируют? — голос Шелепина стал тихим и опасным.

— Я хочу сказать, что мы сидим здесь и режем правду-матку про карманы и прочее, — резко повернулся Семичастный. — А где-то там, за бугром, а может, и тут, под самым нашим носом, уже идёт другая игра. Ставки в ней — не должности и не пайки. Ставкой идёт будущее человечества!

Он замолчал, давая словам просочиться в сознание собеседника. Шелепин смотрел перед собой, не видя разложенных бумаг. Его лицо стало каменным.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю, Александр Николаевич, перестать быть пешками. Даже если нам кажется, что мы ферзи. Надо искать не тех, кто против нас, а тех, кто играет в свою игру поверх наших голов. И начать нужно с самого простого — с денег. Всё это кто-то оплачивает. И платит много. Значит, у кого-то очень большие счета. И не в наших, советских, сберкассах.

Внезапно раздалась трель телефонного звонка. Оба вздрогнули, как школьники, застигнутые за курением в туалете.

— Слушаю, — глухо бросил Шелепин.

— Александр Николаевич, к вам Александр Михайлович Сахаровский, — раздался вежливый голос секретаря.

— Пусть войдёт, — ответил Шелепин.

Через несколько секунд в кабинете стало на одного человека больше. Начальник Первого главного управления Комитета Государственной Безопасности при Совете Министров СССР вошёл быстро, чётко, по-военному. Точно также отдал честь.

— С чем пожаловали, Александр Михайлович? — кивнул Шелепин. — Что за такая срочность, что без записи, без телефонного звонка?

— Срочность есть, — ответил Сахаровский. — В последние дни в Нью-Йорке наблюдается необычное оживление.

— Там всегда оживлённо. Там же как червяки в яблоке, — хмыкнул Семичастный.

— Но оживление происходит не просто так. Кто-то целенаправленно начал вести подрывную деятельность, задействуя группировку «Чёрных пантер». Негры как будто взбунтовались. Начинаются забастовки то тут, то там. Срывается движение поездов и трамваев. Пикетчики блокируют дороги, в основном цветные. Резидентура теряется в догадках — отчего такое происходит? И что самое интересное… — Сахаровский поднял палец. — Полицейские почему-то встают на сторону протестующих.

— Чего? — на Сахаровского недоверчиво уставились две пары глаз.

— Да, сам в недоумении. Всегда полицейские подавляли всяческие забастовки, лупили негров и хиппи почём зря, а тут они присоединяются к восставшим! И это пока что небольшие вспышки, но… Что-то подсказывает, что грядёт большой взрыв. Слишком уж часто стали эти вспышки происходить. Люди недовольны течением войны во Вьетнаме, недовольны тем, что власти врут напропалую и душат налогами, объясняя это коммунистической угрозой. Но главное — среди «Чёрных пантер» появился новый лидер. Не Мартин Лютер Кинг с его мирными речами. Другой. Молодой, харизматичный. Говорят, что он является альбиносом, «Белой Пантерой», фамилию пока не установили. Но он говорит то, что хотят слышать бедняки всех цветов кожи. И что самое тревожное…

Сахаровский сделал паузу, достал из портфеля папку, положил на стол перед Шелепиным.

— Он цитирует Ленина. Не Маркса, не Энгельса — именно Ильича. Причём не по брошюрам, а по редким работам, которые у нас даже не все партийные работники читали. И делает это… убедительно. Словно сам Владимир Ильич встал из мавзолея и поехал агитировать американский пролетариат. «Чёрные пантеры» чуть ли не в рот ему смотрят. Да что там говорить, если бы Суслов не был сейчас здесь, то запросто подумал бы на него!

Семичастный выругался под нос, снова закурил. Шелепин молча листал отчёт резидентуры. Фотографии митингов, выдержки из речей этого «альбиноса». И правда — цитаты точные, расставленные с умом, без искажений.

— Наш агент? — наконец спросил Шелепин, не отрывая глаз от бумаг.

— Мы проверили всех, кто мог быть заслан. Никто. Более того, — Сахаровский понизил голос, — у резидентуры есть подозрение, что он пользуется поддержкой… местных элит. Не тех, что на виду. Старых элит. Тех, кто помнит ещё времена Рузвельта и не боится слова «социализм», если он приносит прибыль.