В конце концов, я засыпаю и просыпаюсь, когда поезд прибывает на конечную станцию и меня начинают выгонять из вагона.

— Простите, простите, — бормочу я служащему метрополитена, торопливо поднимаюсь со своего места и выхожу на платформу, чтобы перейти на другую сторону и сесть на поезд напротив. Оставаться на Пятницком шоссе как-то совсем не хочется.

Когда раздается телефонный звонок, я не сразу решаюсь посмотреть, кто звонит. А это Саша, и он взволнован:

— Ты куда пропала?! Я уже полтора часа не могу до тебя дозвониться!

— Я уснула в метро, — в общем-то, это даже правда.

— Сумасшедшая! Так устала во время тренировки?

— Ага, — и это тоже почти не ложь.

— Я позвонил Владу, он сказал, что вы сегодня пораньше закончили.

— Так и есть, — я киваю, словно мой жених может это видеть.

— Еще он сказал, что сегодня мы все ужинаем у ваших родителей.

— Вот оно что, — хмыкаю я. — Он тебе сказал!

— А нельзя было? — удивляется Саша.

— Да нет, он молодец и все такое, — говорю я. — Ладно, я доеду до дома и немного посплю.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — теперь искренняя забота в голосе моего жениха почему-то раздражает… внутри появляется ощущение, что я просто не заслуживаю того, чтобы он волновался за меня и любил меня. Но я не показываю виду и отвечаю просто:

— Конечно.

В этот момент поезд снова входит в тоннель, связь теряется, и я с облегчением отключаюсь.

Через несколько минут от Саши приходит сообщение:

«Заеду за тобой в шесть, будь дома».

Я отвечаю:

«Окей», — и снова прислоняюсь головой к стенке вагона, надеясь отключиться. Только в этот раз нужно не проспать свою станцию: лучше всего и вправду добраться до дома, немного поспать и привести себя в порядок, потому что выгляжу я ужасно: глаза красные, опухшие, волосы спутаны, футболка смята спереди и сзади…

Дома я просто падаю на кровать. Обычно во мне много энергии, но не теперь. Теперь я чувствую себя совершенно разбитой, выжатой, как лимонная долька, без сил. Мне хочется лежать и плакать — больше ничего. Я ненавижу себя и мир вокруг. Лучшее, что я могу, — это просто заснуть. И я засыпаю. Снова. Так крепко, словно и не спала до этого в вагоне метро.

Просыпаюсь от того, что Саша ласково целует меня в макушку. Это простое прикосновение заставляет меня подскочить на месте. Я резко понимаю, что не хочу, чтобы он трогал меня… Я не хочу, чтобы хоть кто-нибудь меня трогал. Особенно он и Влад — им точно нельзя.

— Прости, не хотел напугать, — говорит Саша.

— Сколько времени? — спрашиваю я, игнорируя его извинения.

— Почти шесть.

— Черт! Мы опаздываем! — восклицаю я, и это опоздание становится для меня спасением. Нет времени разговаривать, нет времени на вину, стыд и боль: я просто поднимаюсь с кровати и бегу в ванную комнату, чтобы наконец переодеться и привести себя в божеский вид перед злосчастным семейным ужином.

Влад

Наша с Кариной танцевальная тренировка должна была продолжаться до полудня — но я все испортил… ха-ха, испортил — это еще слабо сказано! Разъебал в хлам, разодрал в клочья, камня на камне не оставил!

Кто бы мог подумать, что моя самая любимая в мире младшая сестренка, моя принцесса на горошине, моя карамелька вдруг станет для меня чертовым адским наваждением?!

Несколько лет назад Карина познакомилась с Шуриком — не могу, просто не могу заставить себя называть его иначе! — и сначала все было как всегда. Я привык к рассказам сестренки о ее парнях и ухажерах. Конфетно-букетный период с ночными прогулками, долгими поцелуями и признаниями в любви. Я реагировал на это немного ревностно — как и полагается заботливому старшему брату, — но довольно снисходительно: Шурик казался мне тогда хорошим мужчиной, а я всегда желал любимой сестренке только счастья. Но чем больше они сближались — тем больше я почему-то нервничал. Сначала категорически не признавал этого, даже самому себе запрещал об этом думать, но все равно раздражался снова и снова.

В какой-то момент Карина по привычке (мы всегда доверяли друг другу самое личное и интимное) рассказала, как они с Шуриком впервые занимались сексом, и я вдруг испытал какое-то отвращение. Тем же вечером выхватил в баре незнакомую девчонку и хорошенько ее выебал.

Зачем — не знаю.

В отместку — не думаю.

Я ведь не рассказал об этом никому, особенно Карине.

Потом сестренка рассказала, что они с Шуриком вроде как съезжаются и будут жить у него в квартире. До этого Карина редко жила с парнями (ей было на тот момент двадцать лет и ее главной любовью всегда были танцы, а не мужчины), всего пару раз. И это были такие парни, что я прекрасно понимал: это временное развлечение, лекарство от вечерней скуки, секс во имя здоровья… Короче — не любовь. Теперь все вдруг стало серьезно. Я впервые ощутил, что у меня могут отнять моего самого главного, самого важного человека в жизни. Я начал ревновать.

И ладно бы — только как брат, как партнер в танцах.

Я начал ревновать как мужчина.

Я заметил, как пялюсь на длинную изящную шею сестренки, когда она сидит передо мной. Как вдыхаю аромат ее парфюма. Как меня пьянит запах ее пота во время тренировок. Как сладко и одновременно мучительно обнимать ее, держать за руку, ловить в поддержках, сплетаться телами в танцевальных связках. Какие у нее огромные глубокие глаза… то есть, я и раньше знал это, но только тогда начал по-настоящему всматриваться. Какие пухлые губы. Какое красивое тело. Какая нежная кожа. Как заливисто она смеется, когда запрыгивает на меня сзади и щекочет везде, куда может дотянуться… Маленькая безумная засранка.

Однажды вечером поймал себя на том, что дрочил в душе, представляя себе обнаженную Карину, переодевающуюся между номерами танцевального тура… Я много раз видел ее без одежды — но только теперь начал воспринимать как мужчина женщину.

Я влип.

А потом сестренка объявила, что они с Шуриком помолвлены, и я решил, что мне тоже срочно нужны отношения. Максимально серьезные, чтобы выбить из себя всю эту дурь. Так появилась Полина: красивая, смешливая, талантливая, из нашей танцевальной тусовки. Идеальная партия.

Да только толку-то, если я уже влюбился в свою собственную сестру?!

Это вызывало отвращение и ненависть к самому себе.

Я понимал, что это чувство нельзя назвать инцестным, мы ведь не были родными по крови, но… блядь! Мы провели вместе гребаных двадцать три года! Я помнил ее в памперсах! Помнил, как она ела ложкой мимо рта! Писалась в постель! Закатывала привычные истерики трехлетки и валялась по полу с красной, опухшей от слез физиономией!

Как. После. Всего. Этого. Я. Мог. Ее. Хотеть?!

Но я хотел. И это взрывало мне мозг.

Два года я скрывал это, как только мог, хотя не обходилось без того, чтобы набухаться раз в месяц или беззвучно (чтобы Полина не услышала) поплакать в душе, надраивая стоящий колом член.

И вот теперь этот разговор о свадьбе, радостно светящиеся глаза Карины, ее претензии ко мне — и я просто не выдержал. Я сорвался и сделал самое страшное, что только могло между нами произойти.

Теперь я просто позорно сбегаю — и собираюсь притворяться, что ничего не произошло. Надолго ли меня хватит — понятия не имею. Но сейчас я возвращаюсь домой, принимаю там горячий душ, хорошенько отмываясь от пьянящего запаха Карининого пота и другого запаха, собранного пальцами между ее бедер, и даже пытаюсь поесть, хотя аппетита совершенно нет.

В какой-то момент мне звонит Шурик, и я сквозь зубы сообщаю ему о семейном ужине в семь часов вечера.

— Хорошо, — говорит мужской голос на той стороне линии. — А ты не знаешь, где Карина? Никак не могу до нее дозвониться.

— Понятия не имею, — отвечаю я и отключаюсь. Надеюсь, моя сестренка не бросилась под электропоезд в метро. Все остальное меня не волнует.

Часам к шести домой возвращается Полина, я целую ее в губы как ни в чем ни бывало, подавляя инстинктивное желание отойти подальше, и рассказываю, что наши с Кариной родители пригласили нас на ужин.