— Да, — шепчу я тихо, и Михаил Борисович показывает мне с экрана своего планшета фото женщины лет сорока. Я внимательно всматриваюсь и пытаюсь найти сходство с самой собой…

— Единственное — мне не удалось найти никаких подтверждений того, что она алкоголичка, наркоманка или что-то в этом роде. Но она замужем за мужчиной, которого несколько раз обвиняли в причинении вреда здоровью. Кажется, мы имеем дело с домашним насилием, абьюзом и побоями.

Женщина на фотографии с планшета Михаила Борисовича кажется мне глубоко несчастной. На ее лице (честно говоря, овал лица и вправду похож на мой, хотя я могу ошибаться) нет явных следов многолетнего злоупотребления алкоголем и наркотическими веществами, зато есть следы боли — физической и душевной. Под глазами (огромными, грустными и синими-синими, как мои собственные) тяжелые мешки усталости, щеки ввалились, полные сухие губы как будто перекошены страданием.

— Я решил их вам пока не показывать, потому что это… это даже мне тяжело видеть, но у меня есть фотографии и судебно-медицинские отчеты, доказывающие регулярно повторявшееся физическое и сексуальное насилие со стороны ее мужа, — говорит Михаил Борисович.

Я смотрю на него с ужасом:

— Все настолько плохо?!

— Да, она много раз обращалась в полицию. Первый раз — в девяносто седьмом году, они тогда еще даже не были женаты…

— Это год моего рождения, — шепчу я тихо, а наш частный детектив кивает и продолжает:

— Последний раз был в декабре прошлого года. Всего — пятнадцать заявлений в полицию с разницей в шесть-двадцать месяцев.

— О боже… — я закрываю лицо руками, чувствуя подступающие слезы. Самое жуткое, что я вдруг начинаю догадываться, почему моя приемная мать так не хотела, чтобы я узнала мать биологическую и вообще историю своего рождения… Эта мысль прокрадывается в голову из самой дальней и темной части моего сознания, я отталкиваю и отрицаю ее как только могу, но…

— Но она каждый раз забирала заявление, — говорит Михаил Борисович.

— Что?!

— Она приходила в полицию, писала заявление о домашнем насилии со стороны мужа, шла к докторам на медицинское освидетельствование, фиксировала следы побоев и изнасилований, давала показания… а через два-три дня, максимум через неделю забирала заявление, — объясняет мужчина. — И так каждый раз, без исключений.

В этот момент в наш с детективом и без того непростой диалог неожиданно вклинивается майор Терентьев:

— Мне кажется, что все это обсуждение нашего дела уже совершенно не касается…

Михаил Борисович пожимает плечами, а я вспыхиваю:

— Что, неприятно слушать о бездействии полиции?!

— Госпожа Кеммерих, — начинает было старший следователь, но я перебиваю его на половине слова:

— Проваливайте.

Так он и поступает, оставляя нас вчетвером.

Мы с Владом переглядываемся, но молчим. Брат стискивает мои пальцы в своей теплой сильной ладони.

Михаил Борисович продолжает:

— Есть только одно несоответствие, которое меня напрягает.

— Что такое? — я хмурюсь.

— В ее документах указано, что она родила дочь семнадцатого октября. Ваша дата рождения — седьмое ноября.

Я киваю:

— Приемные родители сменили мне дату рождения. Есть такая возможность, когда проводится процедура удочерения.

— Это не все, — мужчина качает головой. — В ее собственных показаниях вообще написано, что она родила десятого октября.

— Что?! — удивляюсь я. — Откуда взялась третья дата?!

— Понятия не имею. Но в остальном, у меня нет сомнений: это действительно ваша настоящая мать.

— И где она находится сейчас? — спрашиваю я напряженно.

— Они с мужем много раз переезжали. Сейчас живут в Уфе.

— Далеко, — замечает брат.

— Это да, — соглашается Михаил Борисович.

— Когда у нас концерт в Уфе? — спрашивает Влад у меня.

— Не помню, — я пожимаю плечами, а потом достаю телефон, чтобы в закрепленном сообщении турового чата найти график выступлений по городам. Листаю его, рассеянно зачитывая вслух: — Воронеж, Сочи, Самара, Казань… Уфа будет двадцатого сентября.

— Через две недели.

— Ага, — я киваю и обращаюсь к Михаилу Борисовичу: — Вы сможете устроить нам встречу… как-нибудь?

— Боюсь, что это не входит в мою компетенцию, — мужчина качает головой. — Но я могу попытаться.

— Да, пожалуйста…

— Хорошо.

— Спасибо, Михаил Борисович!

— Карина…

— Что такое?

— Есть еще одна вещь, которую я должен вам сказать.

— Говорите, — голос у меня снова становится напряженным, а в голове мелькает навязчивая мысль: пусть окажется, что ее муж-насильник сдох!

Но нет. Речь совершенно о другом.

— У вас есть брат.

— Что?!

— У вас есть биологический младший брат, — повторяет Михаил Борисович. — Он родился в двухтысячном году, сейчас ему двадцать лет. Его зовут Алексей, и он живет в Москве. Учится на третьем курсе дизайнерского факультета. Снимает однокомнатную квартиру, зарабатывает фрилансом. Не женат, детей нет, про имеющиеся отношения ничего сказать пока не могу…

— Ого… — с трудом выдавливаю я из себя и смотрю на Влада: — Брат! Ну, то есть… настоящий брат!

Влад обиженно выпячивает губу:

— А я что, искусственный?

— Ты понимаешь, о чем я говорю, — я закатываю глаза, а потом обращаюсь к детективу: — Его мать тоже бросила?

— Да, — мужчина кивает. — И он тоже вырос в приемной семье. Вот только он, в отличии от вас, не пытался найти родную мать.

— Но он… он же знает, что его усыновили? — спрашиваю я осторожно.

— Понятия не имею, — Михаил Борисович пожимает плечами. — Но могу найти контакты его приемных родителей. Думаю, вам следует сначала пообщаться с ними.

— Да, хорошо, давайте! — восклицаю я. — А еще… еще я хочу все-таки взглянуть на те фотографии… с побоями.

Карина

— Блин, Карина, — фыркает Влад. — Не хочу, чтобы ты это видела.

— А я хочу, — говорю упрямо. — Это мое дело и мое решение. Показывайте немедленно! — с вызовом обращаюсь я к Михаилу Борисовичу, но он смотрит на меня с большим сомнением:

— Мне кажется, это все-таки плохая идея…

— Черт! — рыкаю я и сдаюсь, потому что сил ссориться и что-то доказывать у меня сейчас совершенно нет: — Тогда просто отправьте эти фотографии Владу по электронной почте, мы потом посмотрим их вместе…

— Хорошо, — мужчина кивает, а брат берет меня за руку и осторожно сжимает дрожащие от ярости и волнения пальцы:

— Такой подход мне больше нравится, карамелька.

— Вы слишком сильно обо мне печетесь, — фыркаю я недовольно.

— Мы просто заботимся, глупенькая…

Я вздыхаю:

— По-моему, сейчас у нас с тобой в жизни настолько черная полоса, что фотографии моей избитой матери не сделают особой погоды… как было хуево — так и останется. Одним пиздецом больше, одним пиздецом меньше… понимаете, о чем я говорю, правда? Хуже уже все равно не будет.

Или…

Когда мы с Владом наконец возвращаемся домой и остаемся наедине друг с другом, он осторожно спрашивает:

— Хочешь поговорить об этом?

— О чем именно? — уточняю я растерянно. — Тем для разговора — вагон и маленькая тележка, знаешь ли…

— О твоей биологической матери. Или… о том мужчине, который…

— О моем биологическом отце? — спрашиваю я у него прямо в лоб.

— Карина… — Влад заминается и не смотрит мне в глаза.

— Ну а что? — хмыкаю я. — Очевидно же, что ее ебнутый муженек, абьюзер и насильник, — это и есть мой родной папаша.

— Совсем не обязательно, — Влад качает головой, а я закатываю глаза:

— Но девяносто девять процентов из ста, что это именно так.

— Ладно, — Влад сдается. — Так ты хочешь об этом поговорить?

— Не знаю… наверное, пока нет, — я пожимаю плечами. — Хотя у меня и вправду много вопросов. Первый и главный: почему она не ушла от него, блядь?! Почему она родила от него двоих детей, бросила их на произвол судьбы, отдала совершенно чужим людям, но сама при этом все время оставалась с мужчиной, которого даже мужчиной назвать невозможно?! — меня начинает распирать злость, я активно жестикулирую. — Почему она забирала заявления из полиции?! Зачем вышла за этого гребаного урода замуж, если первый акт насилия случился еще до того, как они поженились?! Что за пиздец… — я захлебываюсь на половине слова, чувствуя, как меня начинают душить слезы, глаза тут же застилает пеленой влаги, а сердце стучит и посылает сигналы боли в каждое нервное окончание… Наверное, это таки хорошо, что Влад и Михаил Борисович отказались показывать мне те фотографии… Мне и без них хочется рыдать от ужаса.