Она забирает бутылку и допивает остатки. Потом, чтобы поставить пустую тару на бортик, привстаёт, упираясь в меня, и её тело скользит вдоль моего. Это движение, естественное и невинное, вызывает во мне стремительную, постыдную физиологическую реакцию.

Эрекция. Гребаная, не вовремя пришедшая эрекция.

Я отодвигаю её, резко и неловко, прочищаю горло. «Нужно принести ещё пива, раз ты всю мою выпила,» — говорю я, и голос звучит странно хрипло. Я чувствую, как горит лицо.

Она вылезает из горячей воды и снова упирает руки в боки. Её купальник слегка съехал, и в прорехе между тканью на миг мелькнул розовый, маленький сосок.

В ужасе отвожу взгляд, выскакиваю из джакузи, стараясь прикрыться и спрятать этот дурацкий, отвратительный proof моего предательства.

«Сейчас вернусь,» — бросаю я на ходу и почти бегу в дом, не утруждаясь даже полотенцем. Холодный воздух бьёт по коже, но жар стыда горит внутри. Весь гнев, весь этот смутный ужас я обращаю на Сабрину. Если бы она просто пошла с нами, ничего бы этого не случилось. Это её вина.

Я врываюсь в спальню, готовый выплеснуть на неё всё. Она всё ещё лежит там, нашалившая кошка, обнажённая и равнодушная. С рычанием я срываю с себя мокрые плавки, подхожу к кровати, шлёпаю её по бедру — она взвизгивает от неожиданности. Хватаю за лодыжки, стаскиваю к краю, переворачиваю на живот. Моё тело жаждет разрядки, грубой и быстрой. Я вхожу в неё одним резким, сильным движением, вцепляясь в её волосы. Трахаю жёстко, без нежностей, шлёпаю по мягкой плоти, пока она не вскрикивает. И когда нарастает финал, мои мысли предательски ускользают от неё. К тому, что я видел секунду назад. К крошечному запретному кусочку тела моей дочери. Меня чуть не выворачивает от отвращения к себе. И всё же я кончаю с такой силой, какой не помню давно, изливаясь на её покрасневшую кожу.

«Это было… потрясающе,» — стонет она с кровати.

«Ты идёшь с нами в кино?» — мой голос полон невысказанной злобы.

«Ты меня просто измучил,» — говорит она с ленивым смешком. «Ладно, потерплю».

Я стискиваю зубы. Мне хочется вытрясти из неё весь этот эгоизм, вбить хоть каплю ответственности. Она рушит семью в одиночку.

«Прекрасно,» — цежу я сквозь зубы.

Приняв ледяной душ, я одеваюсь и выхожу. Девон оживляется, увидев меня. Она вылезает из джакузи и идёт навстречу — медленно, плавно, с покачиванием бёдер, которое кто-то её, должно быть, научил. Боже правый. Во мне борются ярость — на себя, за свою слабость; на Сабрину — за её капитуляцию; и смутное, тёмное раздражение — на саму Девон, невольно дразнящую запретные струны.

«Ты на меня злишься?» — она снова надувает губы. «Я же всего глоток сделала, пап».

Я провожу рукой по гладко выбритому подбородку, качая головой. «Нет, Пип. Я не злюсь на тебя. Пойдём в кино, только мы вдвоём».

Она сияет, как солнце, встаёт на цыпочки и целует меня в губы — быстро, по-детски. «Ты самый лучший! Я буду готова через полчаса!»

И я смотрю, как она уходит в дом, и стыд, густой и тяжёлый, как смола, разливается по моим венам.

Я схожу с ума.

Глава 14

Девон

«Я так счастлива!» — вырывается у меня крик, когда я поднимаюсь, ищу его взгляд. Он стоит, хмурый и напряжённый, и эта мрачная маска, кажется, въелась в его черты. Каким бы сильным и бесстрашным он ни выглядел с лицом, забрызганным чужой кровью, и тёмной щетиной, — мне больше по душе, когда он чист. Когда можно прикоснуться губами, не чувствуя железистого привкуса смерти.

«Иди, сядь в кресло,» — произношу я мягко, но твёрдо.

Он медленно моргает, рассеивая оцепенение, и уголок его губ на миг приподнимается в слабой улыбке, прежде чем он покорно выполняет мою просьбу. Он торопливо сбрасывает верхнюю одежду, грубый свитер, пока на нём не остаются лишь джинсы и носки. Я кормлю Бадди остатками кролика и наливаю ему воду. Ему, кажется, нравится лежать на медвежьей шкуре и грызть мясо, ощущая себя дома.

Когда я оборачиваюсь к отцу, он уже сидит, и в его тёмных глазах горит тот самый хищный, первобытный блеск, от которого по моей коже пробегают мурашки и сладко сжимается живот. Я ставлю воду на плиту, готовясь смыть с него следы ночи, и мой взгляд снова и снова невольно скользит по его торсу, по каждому рельефу мускулов, высеченных трудом и лишениями — это живое произведение искусства. Мягкой тканью я начинаю очищать его лицо, шею, висок от засохших коричневых брызг. Его глаза, тёмные, как лесная почва, неотрывно следят за мной, в них читается необычайная напряжённость. Он только что убивал. Это должно сказываться на любом. Но вместо страха я чувствую лишь глубинное, всепоглощающее облегчение. Он сдержал своё обещание. Защитил меня. Ценой всего.

«Ты помнишь наш последний поход в кино, перед самым отъездом сюда?» — его голос звучит хрипло, натянуто, как струна.

Мои пальцы замирают в его волосах. «Конечно, помню,» — отвечаю я тихо. Это был один из тех моментов, когда внутри впервые закружился, заныл целый рой новых, непонятных и потому пугающих чувств. И связаны они были с ним. Только с ним. Омывая его тело, я мысленно возвращаюсь в тот вечер.

***

У меня никогда не было свиданий. Папа всегда говорил, что я ещё не доросла. Но каждый наш совместный выход куда-либо я втайне превращала в нечто большее. Он всегда одевался с такой тщательностью — куда лучше тех неопрятных мальчишек по соседству. Я гордилась, идя рядом с ним. И старалась для него изо всех сил. Раз мама не хотела быть с ним, он заслуживал того, чтобы рядом была кто-то милый. Кто-то женственный. В тот день вместо привычных джинсов и футболки я надела нежно-голубое платье из струящегося шифона — цвет, подчёркивающий синеву моих глаз и пепел волос. Дополнила его коричневыми босоножками на тонких ремешках, а волосы выпрямила до зеркального блеска — он любил их гладить, когда они были такими мягкими. Я почти не пользовалась косметикой, но в тот вечер накрасила ресницы. Ранее, в джакузи, он будто разозлился на меня. Я не хотела, чтобы он злился.

Побрызгавшись духами с лёгким цветочным ароматом, я схватила маленький клатч и сбежала вниз. Он ждал внизу, молодой и невероятно привлекательный, в идеально сидящих тёмно-коричневых брюках и белоснежной рубашке, застёгнутой на все пуговицы, кроме двух верхних. Рукава были закатаны до локтей, обнажая загорелые предплечья с проступающими венами. Он выглядел безупречно.

Наши взгляды встретились, он быстро, оценивающе окинул меня глазами с ног до головы, и его лицо омрачилось. «Нет».

От этого короткого, жёсткого слова у меня внутри всё сжалось. «Нет?»

«Это платье…» — он стиснул челюсти, отвернувшись. «Слишком… откровенное».

Я опустила взгляд на лёгкий летний наряд. Да, оно облегало фигуру, но откровенным его назвать было нельзя. «Пап,» — надула я губы. — Мне оно нравится.

«Дело не в платье,» — проворчал он. «Дело в том, как на тебя будут смотреть».

Я не удержалась от улыбки. «Боишься, что я найду себе сегодня парня?»

Он не засмеялся в ответ. Вместо этого его взгляд стал ещё суровее, и он провёл пальцами по моим гладким волосам. «Ты слишком красивая».

Его слова отозвались внутри тёплым, трепетным эхом. «Ну так защити меня от всех этих глаз,» — сказала я, сияя. «Это же работа отцов». Я взяла его за предплечье, и почувствовала, как под кожей напряглись его мускулы. В ответ он лишь коротко кивнул. Этого было достаточно.

Через полчаса мы мчались по ночному городу в его чёрной спортивной машине. Мы проехали мимо кинотеатра, и я с недоумением нахмурилась. Он довёз нас до самого пирса, усеянного огнями, и припарковался у самой набережной. Выйдя из машины, я вдохнула солёный воздух, смешанный с запахом жареных морепродуктов.