— Не говори того, чего не думаешь, — его голос твёрдый, тело напряжено.

Всхлипываю.

— Я действительно так думаю. Она не похожа на других мам. Мне… неловко.

Он берёт мою руку, наши пальцы сплетаются.

— У неё есть свои причины.

— Какие причины?

Слышу, как он стискивает зубы.

— Тебе не стоит об этом беспокоиться.

Не могу понять, какие причины оправдывают то, как она обращалась со своим оставшимся ребёнком и мужем — будто мы ей в тягость.

— Я бы хотела, чтобы она была похожа на тебя. Ты самый лучший.

Он фыркает.

— Вряд ли, Пип. Я очень… плохой человек.

— Неправда, — возражаю я со смешком.

— Серьёзно. Я разыгрываю для тебя хорошее шоу, но я далёк от идеала. Я капризный ублюдок и часто теряю контроль.

— Но я никогда этого не вижу.

Его рука сжимает мою.

— Потому что я делаю всё возможное, чтобы скрыть это от тебя. Тебе не нужно видеть мои плохие дни. Я держу это в себе, чтобы защитить тебя. Потому что люблю тебя. Когда-нибудь ты поймёшь.

Я засыпала с мыслью, что он просто скромничает. Для меня он всегда был идеальным.

***

Всхлипываю, когда воспоминание тает. Может, он и правда что-то скрывал. Чтобы защитить.

Он давно предупреждал, что у него есть свои демоны. Я просто хочу, чтобы он поговорил со мной.

Хмурюсь. Клянусь, слышу голоса. Папа, кряхтя, строгает дерево, издаёт разные звуки. Встаю, отхожу подальше, чтобы лучше слышать. Напрягаю слух.

— Господи, Девон, — рычит папа. — У меня дел по горло, а ты тут бездельничаешь. Иди сделай что-нибудь полезное.

У меня отвисает челюсть. Он стоит ко мне спиной, плечи напряжены.

— Думаю, нам нужно поговорить, — бормочу я.

— Чёрт возьми, иди в дом, пока я ремень не достал.

Горячие слёзы заливают глаза. Разворачиваюсь и бегу к хижине. Увидев медвежью шкуру, над которой работала неделями — вычищала, вымачивала, смазывала жиром, — решаю, что она достаточно хороша.

Фыркнув, стаскиваю её со стены, втаскиваю тяжёлую шкуру внутрь. Достаю нож, разрезаю на куски. Самый длинный и толстый отрез укладываю между матрасом и камином. Остальными застилаю пол в хижине.

Сбрасываю ботинки. Почти кричу от восторга — у нас официально есть ковёр! Хочется позвать папу, показать. Но он такой злой.

Снимаю джинсы, натягиваю штаны для йоги и его тёплую толстовку. Живот снова урчит.

Раз уж дела и так плохи, пробираюсь в пещеру, достаю из тайника банку персиков. Срываю крышку, съедаю каждый кусочек, выпиваю сладкий сок.

Слышу его шаги. Прячу пустую банку в глубине пещеры.

Дверь распахивается. Оборачиваюсь с виноватым видом.

Он принюхивается. Меня поймали.

— Что ты делаешь?

— Ничего.

— Не ври мне, Девон.

Внутри поднимается гнев. Чёрт с ним, если он обращается со мной так, без объяснений.

Вздёргиваю подбородок.

— Я съела банку персиков.

Его лицо темнеет. Он подходит, закрывает дверь, с силой хватает меня за челюсть. Ноздри раздуваются с каждым вздохом.

— Хочешь ещё что-то сказать?

Сглатываю, качаю головой. Сейчас точно не время говорить о ребёнке.

Он хмурится.

— Не могу терпеть, когда ты врёшь.

— А я не могу терпеть, когда ты ведёшь себя как огромный придурок, — огрызаюсь я.

— Не смей так со мной разговаривать, юная леди, — рычит он своим самым властным, отцовским голосом.

Усмехаюсь.

— Серьёзно? Теперь ты хочешь играть в папочку? Готов поспорить, ты хочешь снова меня отшлёпать.

— Может, и стоит, — рычит он, сжимая челюсть ещё сильнее.

Я отталкиваю его, влепляю пощёчину. Мы оба в шоке смотрим друг на друга. Он рычит. Это выводит меня из себя — бью снова. И снова. Пока он не хватает меня за плечи, не разворачивает лицом к стене пещеры и не прижимает.

Сопротивляюсь, но он стаскивает с меня штаны. Ремень со свистом срывается с пряжки.

Первый удар. Огненная боль прожигает кожу. Я кричу. Второй удар.

— Я тебя ненавижу!

— Лучше бы ты и правда ненавидела!

Ремень падает на пол. Он подходит сзади, его член оказывается между моих бёдер. Грубым, резким толчком он входит в меня.

— О, Боже! — всхлипываю я.

Оглядываюсь через плечо, смотрю в лицо своего дикого мужчину. В его глазах — боль, горечь. Не понимаю. Плачу ещё сильнее, пытаюсь дотронуться до него.

— Я люблю тебя, папа. Пожалуйста, не злись на меня.

Его прикосновение внезапно смягчается. Он обхватывает меня за талию, приподнимает. Наши тела сливаются, он прислоняет меня к холодной каменной стене. Страстно целует шею. Я в отчаянии поворачиваю голову, ловлю его губы своими.

Наши рты сливаются в диком, отчаянном поцелуе, пока он движется внутри меня. Его руки повсюду — на животе, на груди, между ног.

Вскрикиваю, когда оргазм накрывает с головой. Он засасывает мой язык, и я чувствую, как он изливается в меня. Он же всегда вовремя выходил… Знает ли он?

В тот миг, когда пик наслаждения спадает, он выходит из меня, подхватывает на руки. Относит на кровать, начинает раздевать до конца. Его рот благоговейно исследует моё тело, пока я всхлипываю. Решаюсь посмотреть на него — глаза красные, заплаканные.

Он кладёт ладонь мне на живот.

— Я так разозлился, когда понял. Считал дни. Следил за признаками. — Его дыхание горячее на моём лице. — Я не могу потерять тебя, Девон. Чёрт возьми, не могу.

Рыдаю так сильно, что кажется, грудь разорвётся. Касаюсь пальцами его отросших волос.

— Я хочу этого ребёнка. От тебя. Так сильно. Но, Боже, если ты умрёшь… я засуну свой .45 себе в рот и покончу с этим. Я не смогу без тебя, детка. Чёрт, я не смогу.

Мы проводим остаток дня, прижавшись друг к другу, занимаясь нежной, почти болезненно бережной любовью. Он снова и снова извиняется.

— Твоя мама много раз видела, как я выхожу из себя, — говорит он позже, после ужина, грустным голосом. — Я становлюсь раздражительным, когда злюсь. Вымещать это на тебе несправедливо.

— Всё в порядке, Рид. — Я почти назвала его папой, но поймала себя.

— Это не в порядке, — выдыхает он. Его губы скользят по моей шее к ключице. — Ты слишком добрая, слишком идеальная, чтобы терпеть такое. Я облажался.

— Разве не так поступают пары? Ссорятся, а потом мирятся? — спрашиваю я.

Он поднимает взгляд, в его глазах появляется слабая улыбка.

— Наверное, да. Секс после примирения был чертовски горячим, признаю.

Да. Он был злым, животным. Жестоким и яростным. Я кончила так сильно, что увидела звёзды.

— Да, — соглашаюсь я. — Но в следующий раз, когда будешь злиться… поговори со мной. Здесь слишком одиноко. Ты — единственный человек, который у меня есть. Когда ты не разговариваешь со мной или кричишь… я чувствую себя такой потерянной. Пообещай, что попытаешься.

Он целует мой живот.

— Обещаю тебе. И нашему маленькому ребёнку. Я буду лучшим отцом на свете.

Протягиваю ему мизинец. Он берёт его, сжимает.

Он всегда так делает.

Глава 11

Рид

Хруст снега под чьей-то ногой вырывает меня из тяжёлого, беззвёздного сна. Ещё раннее утро, солнце только начинает золотить края неба. Когда Девон попросила окно, я отыскал одно из немногих целых — маленькое, что было над раковиной в фургоне, — и врезал его в стену хижины. Вырезал отверстие под потолком над столом с восточной стороны, чтобы первые лучи согревали нашу кровать.

После того как я закрепил его деревянными плашками, Девон сшила шторы из порванных простынок. Мне тепло на сердце, когда я вижу, как она обживает это место, делает его домом.

Я прислушиваюсь. Частокол ещё не готов. Надеюсь закончить в ближайшие дни. А пока мы уязвимы. Она спит рядом, её обнажённое тело прижато ко мне — тёплое, доверчивое, беззащитное.

Чёрт, вчера я вёл себя с ней как последний ублюдок.