Погода стоит ясная, и мы втроём идём к реке. У Аттикуса есть сеть, и он уверен, что поймает рыбы. Вода, конечно, ещё ледяная, но папа, ведомый азартом, решает зайти и попробовать. Мы с Аттикусом остаёмся на берегу, наблюдая, как отец, ругаясь на холод, заходит по колено в бурлящий поток.

«Ты беременна, — внезапно, отрывисто произносит Аттикус так тихо, что слова едва долетают до меня сквозь шум воды.

Я хмурюсь, поворачиваясь к нему. «Да. А что?»

«Сколько тебе лет?»

Я смотрю на него с вызовом. «Семнадцать. А тебе?»

«Тридцать шесть. Можно задать тебе вопрос?» Его тон серьёзен.

Я нервно покручиваю обручальное кольцо на пальце. Что-то подсказывает, что вопрос мне не понравится. Его глаза, цвета морской волны, скользят к моим пальцам, и он тихо, с отвращением ругается себе под нос.

«Рид — отец ребёнка?» — его голос становится низким, хриплым от того же отвращения.

«Да. А у тебя с этим проблемы?» — бросаю я вызов.

Наши взгляды сталкиваются. Он хмурится. «Это инцест, девочка».

Я сжимаю губы. «Не твоё дело».

«Это становится моим делом, если я думаю, что тебя принуждают, — он говорит резко. — Мне кажется, тебе промыли мозги, Девон. Прошлой ночью я слышал вас. Вы трахались как звери. Это… ненормально». Он сглатывает, качая головой. «Спать с отцом — ненормально. И, чёрт побери, незаконно. Даже на Аляске».

В этот момент папа кричит что-то про почти пойманную рыбу. Я на мгновение отвлекаюсь, улыбаюсь ему и поднимаю большой палец, прежде чем снова повернуться к Аттикусу.

«Законы здесь не имеют значения. Мы любим друг друга. Это наш дом, — говорю я твёрдо, кладя руку на живот. — Это наш ребёнок. Мы счастливы».

«Ты будешь счастлива, пока ребёнок не родится, — его голос становится ещё тише, почти зловещим. — Ты знаешь, что делает инцест с потомством?»

Кровь стынет в жилах. Я не знаю. И от этого незнания становится страшно. «Что ты имеешь в виду?» — спрашиваю я, ненавидя себя за то, что вообще вступаю в этот разговор.

Он потирает щёку. «Врождённые дефекты. Психические отклонения. Проблемы с физическим развитием. У кровных родственников, которые вступают в связь, шансы родить больного ребёнка резко возрастают. Я живу здесь достаточно долго, чтобы видеть последствия инцеста в некоторых… изолированных семьях». Он делает паузу, и в его глазах снова появляется эта невыносимая жалость. «Те сквоттеры, которые тебя… они казались тебе нормальными?»

Я вздрагиваю, мой взгляд падает на камни под ногами. Они были дикими. Потерянными. В их глазах жило безумие.

А мой ребёнок? Он будет таким же?

Тошнота подкатывает к горлу внезапной волной, мир плывёт перед глазами. Аттикус хватает меня за локоть.

«Ты в порядке?»

«Меня… меня сейчас вырвет».

Едва я успеваю это выговорить, как папа, шлёпая по воде, уже бежит к берегу. Его мокрые, ледяные руки обхватывают меня. Слёзы застилают глаза, когда он несёт меня обратно в хижину. Аттикус остаётся снаружи, пока папа помогает мне раздеться и укутывает в одеяло.

«Что я могу сделать? Как помочь?» — он сметает влажные пряди с моего лба, и в его глазах — только тревога и любовь.

Скажи, что всё будет хорошо. Пообещай, что с нашим малышом всё в порядке.

Комок в горле не даёт говорить. Я не хочу, чтобы он видел мой страх, мои сомнения в нашем ребёнке. Несмотря на ужас, я всё равно хочу этого малыша. Мы зачали его в любви.

«Просто отдохни, Пип», — говорит он мягко, и на его губах появляется трепетная улыбка.

***

Проходят две долгие недели, а Аттикус всё ещё здесь. Он, конечно, оказался неоценимым учителем для папы в вопросах выживания, они даже сдружились, и мне приятно видеть отца более… обычным, человечным. Но внутри меня всё сжато в тугой, тревожный узел. Я не могу выбросить из головы слова о ребёнке. Пока папа занят вдали, Аттикус пользуется моментом и снова подходит ко мне. Я всё это время избегала его, и эта вынужденная близость напрягает.

«Что?» — срываюсь я.

Он садится за стол, просматривая мой разросшийся список. «Хочешь, я привезу тебе книги? О близкородственных связях. Чтобы ты знала».

Я издаю сдавленный, почти животный звук. «Нет».

«Послушай, Девон. Если ты захочешь уйти — я вывезу тебя. Тебе нужно только сказать. Я могу вернуться в город, вызвать помощь. Ты несовершеннолетняя. То, что он делает… это квалифицируется как изнасилование».

Я фыркаю с презрением. «Он меня не насиловал!»

«Я понимаю, почему ты так думаешь, особенно после всего пережитого, — он поднимает руки, словно защищаясь. — Но он воспользовался тобой здесь, в изоляции. Ему не следовало трахать тебя каждую ночь. — Он стискивает зубы, и на его лице появляется гримаса отвращения. — Ему не следовало доводить тебя до беременности».

«Просто оставь нас, — умоляю я уже почти без сил. — Не вмешивай никого. Это наша жизнь. Мы счастливы».

Он качает головой, его лицо серьёзно. «Я вернусь через пару недель с припасами. И привезу те материалы для чтения. Когда я приеду, тебе нужно будет только дать знак. Мы уедем. Тебе окажут помощь. Есть специалисты, которые могут…»

«Привези мои вещи. И хватит. Если у моего ребёнка будут проблемы… я с ними справлюсь. Ты переходишь черту, Аттикус. А теперь, пожалуйста, оставь нас в покое». Мой взгляд должен быть полон яда, потому что он отводит глаза.

Он тяжело вздыхает и кивает, словно сдаваясь. «Передумать никогда не поздно».

«Принято к сведению», — огрызаюсь я, отворачиваясь к окну, за которым темнеет лес.

Глава 17

Рид

Теперь, когда Аттикуса нет, в хижине снова можно дышать полной грудью. Мне не нравились его взгляды — те, что он бросал на меня, когда думал, что я не вижу. Смесь отвращения и неловкого сожаления. Он знает. Знает о ребёнке, о нас, о нашей любви. Но по моим предупреждающим взглядам он понял — лучше не совать нос. Я убью любого, кто попробует забрать её у меня. Это не угроза, это клятва.

Его нет уже несколько дней. Когда я рассказал ему о той девочке в другой хижине, он захотел проверить, жива ли она. Я дал направление, и с тех пор тишина. Не услышим, наверное, пока не вернётся с обещанными припасами.

Девон… не в себе. С того самого дня, как он появился. Я давал ей время, но терпение моё на исходе. Она отдаляется, и я не могу этого допустить.

«Что случилось?» — спрашиваю я после долгого дня, проведённого над каркасом для пристройки. Спина ноет, руки в мозолях.

Она яростно пришивает очередной лоскут меха к детскому одеялу, будто от этого зависит её жизнь. «Ничего».

Лгунья.

Когда она была маленькой, я всегда знал, когда она врала. У неё дёргался левый уголок губ. Сейчас дёргается. Вздохнув, я срываю с себя пропотевшую рубашку и скидываю тяжёлые ботинки. Всё тело требует омовения.

Словно уловив мысль, она откладывает одеяло и начинает греть воду. Сажусь в кресло, и она, молча, начинает обтирать мне спину, грудь, руки. Движения автоматические, безжизненные.

«Почему не смотришь на меня? — не выдерживаю я. — Что там, в твоей хорошенькой головке, происходит?»

Она пожимает плечами, тряпка скользит по моему животу. Игнорирование бесит. Я хватаю её за запястье и притягиваю так, что наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Её голубые глаза расширяются от неожиданности.

«Садись. И говори. Что, чёрт возьми, происходит».

Она сглатывает, бросает тряпку в таз с громким плеском. Пытается чинно усесться на краешек моего колена, но я рычу и притягиваю её разом, усаживая лицом к себе. Рубашка натягивается на её округлившемся животе, обнажая ноги и то самое влажное, сокровенное место между ними.

Именно так я и люблю её видеть.

По её телу пробегает знакомая дрожь, когда я стаскиваю с неё рубашку, обнажая всё, что принадлежит мне.

«Мне нравится видеть тебя беременной нашим ребёнком, — говорю я, ладонями обнимая её полную грудь и твёрдый живот. — От одной мысли хочется зачать в тебе ещё десяток».