Поднимаю взгляд, чтобы уловить её улыбку, но вижу лишь хмурый взгляд и поджатые губы.

«Аттикус сказал… что из-за инцеста могут быть врождённые дефекты, — выпаливает она, и слова падают между нами, как камни. — Что, если с нашим ребёнком… что-то не так?»

Нижняя губа её предательски дрожит, глаза наполняются слезами.

Внутри меня вспыхивает бешеная, чёрная ярость. Значит, пока я работал, этот ублюдок сеял в ней этот ядовитый страх.

Будь он здесь сейчас — я бы переломил ему хребет. Он создаёт проблемы из ничего.

«С нашим ребёнком всё будет в порядке, — говорю твёрдо, пытаясь поймать её мизинец для нашей клятвы.

Она вырывает руку. «Откуда ты знаешь?» — её шёпот полон ярости, слёзы катятся по щекам и падают на грудь.

«Потому что мы прошли через слишком многое, чтобы наше счастье могло быть разрушено. Наш малыш будет идеальным. Не забивай голову этой ерундой».

Она сжимает губы в тонкую, злую полоску. «Я должна волноваться! — её голос срывается на визг. — Это наш ребёнок! Тебе, что, наплевать?!»

Я хватаю её за подбородок, грубо, без нежностей, притягиваю так, что наши носы соприкасаются. «Мне. Не. Наплевать. Никогда не смей говорить, что мне наплевать. Я заботился о тебе с того дня, как впервые взял на руки. И не собираюсь останавливаться». Я киплю, гнев и боль смешиваются в один клубок.

Она всхлипывает, пытаясь вырваться. Я не отпускаю. «Ты знал, что это может случиться, — бросает она обвинение, от которого у меня холодеет внутри. — Ты трахал меня, зная, что у нас может получиться… урод».

«Не смей так со мной разговаривать, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Это не было каким-то чёртовым планом. Боже, Девон! Кем ты меня считаешь?»

Она впадает в истерику. Её маленькие кулачки бьют по моей груди, плечам, лицу. Один удар приходится точно в губу, и я чувствую привкус крови. Терпение лопается. Я задираю ей подол, шлёпаю по округлой, упругой заднице. От этого она заводится ещё больше.

«Ненавижу тебя! Ты сделал это нарочно! Ты знал!» Её рыдания становятся нечленораздельными, она царапается, кусается, бьётся в моих руках.

Я шлёпаю её снова. «Я ничего не делал нарочно! — реву я, и мой голос сотрясает стены хижины. — Единственное, в чём я виноват, — это в том, что полюбил тебя так, как не должен был!»

Она внезапно обмякает, падает мне на грудь, и всё её тело сотрясается от беззвучных, горьких рыданий. Я обнимаю её, целую макушку, чувствую, как под ладонью на её животе наш малыш ворочается, будто протестуя против шума.

Эта жизнь. Наша жизнь. Она идеальна.

Я чувствую это каждой клеткой.

«Клянусь тебе, малышка, всё будет хорошо, — шепчу я прямо в её волосы. — Клянусь».

Она всхлипывает ещё раз, потом медленно, нерешительно, протягивает ко мне мизинец. Я без колебаний обвиваю его своим. Я не нарушаю обещаний, данных ей. Никогда.

Девон — это всё.

***

«Он мне не нравится, — говорит Девон, помогая мне собирать гладкие речные камни для будущего камина. Бадди ушёл в разведку, или, что более вероятно, на охоту — пёс с каждым днём становится всё самостоятельнее и смелее.

— Он и не обязан тебе нравиться, Пип. Но он привезёт всё необходимое для малыша. Лучше скажи, ты придумала имя?»

Она опускает голову, пожимает плечами. «Я пока... я не хочу привязываться».

Я протягиваю руку, приподнимаю её подбородок пальцами. «Почему?»

«Потому что… — её ноздри раздуваются, губа дрожит. — Не хочу давать имя, а потом… если что-то случится. Если этот ребёнок тоже умрёт… я не переживу, Рид».

Я стискиваю челюсти. Когда Аттикус вернётся, у нас с ним будет долгий, серьёзный разговор о том, как он отравляет её мысли этой дурной тревогой.

«Наш ребёнок в безопасности. Он сильный. Мы постоянно чувствуем, как он двигается. Совсем скоро я докажу это тебе».

Она хмурится, но вдруг замирает, глаза расширяются. «Папа…»

Я медленно поворачиваюсь. В пятидесяти ярдах от нас, посреди реки, стоит медведь. Он бьёт лапой по воде, пытаясь поймать рыбу. Я мгновенно достаю сорок пятый калибр и указываю на хижину. «Девон, домой. Сейчас».

Она вцепляется в мою рубашку. «Нет. Не оставлю тебя».

Её большой живот упирается мне в спину, и во мне вспыхивает слепая, всепоглощающая ярость защитника. Мы замираем, стараясь не шуметь. Но медведь вдруг поднимается на задние лапы, принюхивается. Его маленькие глаза находят нас. Низкое, гортанное рычание вырывается из его глотки.

На этот раз я не жду. Я целился в голову.

Бах! Бах! Бах!

Три пули находят свою цель. Огромное тело с глухим всплеском падает в воду. И тут я вижу их — двух медвежат, резвящихся на берегу среди деревьев.

«Девон, тебе нужно идти домой, — бормочу я, стиснув зубы. — Мне нужно сделать кое-что, что тебе не понравится».

«Что?..» — у неё перехватывает дыхание, когда она их замечает. «Нет! Папа, нет! Они же маленькие! Мы можем их… приручить, научить…»

Я поворачиваюсь к ней, одной рукой сжимаю её шею сзади, а другой нахожу её губы в коротком, жёстком поцелуе. «Прости, малышка. Но нет. Здесь так не выживают. Они — дикие звери».

Она начинает плакать, но у меня нет времени на уговоры. Если оставить их, они вырастут и станут угрозой для неё, для нашего ребёнка.

Я подхожу ближе. Два выстрела. Быстро. Чисто.

Прости, Пип.

***

Дни сливаются в недели, и напряжение между нами нарастает в ожидании возвращения Аттикуса. С ним придёт помощь, но и угроза. Если он решит выдать нас… что тогда? Пусть попробуют. Я не отдам свою семью без боя. Эта жизнь — наша. Мы живём по своим законам.

Живот у Девон стал огромным. По бокам появились тонкие, серебристые полоски — растяжки. Она никогда не жаловалась, даже не упоминала о них. Но мне нравится на них смотреть. Это отметины жизни, доказательство того, как её тело меняется, чтобы дать место нашему ребёнку. Она такая маленькая, а малыш, судя по всему, будет крупным. Как его отец. Беспокойство грызёт меня изнутри, но я поклялся не поддаваться ему. Разберёмся, когда придёт время.

Каждое утро я залеживаюсь в постели, потому что в это время наш малыш наиболее активен. Её живот ходит ходуном, пока она спит. Это наш тихий ритуал — только я и наш ещё не рождённый ребёнок. Я шепчу ему, какая замечательная мама у него будет. Сильная, храбрая, прекрасная. И какой он будет умный, как она.

«Спина болит, — бормочет Девон сквозь сон.

— Садись, помассирую».

Она с трудом, кряхтя, поднимается, откидывает длинные спутанные волосы набок, подставляя мне обнажённую спину. Со спины и не скажешь, что она беременна. Я уверенно разминаю узловатые мышцы поясницы. Вынашивание даётся ей нелегко.

И, как всегда, массаж плавно перетекает во что-то большее. Между нами пробегает ток, неизменный и властный. Она запрокидывает голову, прижимаясь ко мне. Я обнимаю её, ладонями обхватываю её тяжёлую, налитую грудь, готовую кормить. Соски твёрдые, иногда на них выступают капли жидкости — молозиво, как я где-то читал. Мне нравится пробовать её на вкус. Мне нравится пробовать всю её.

Проведя рукой ниже, я сжимаю её ягодицы, пальцы легко находят влажную, горячую щель. Она кажется уже, горячее. Ей, кажется, нравятся новые ощущения в её изменяющемся теле, потому что, как только мои пальцы погружаются внутрь, она начинает тихо постанывать и трепетать. Я трахаю её двумя пальцами, пока они не становятся мокрыми от её соков. Потом укладываю её на бок и продолжаю массировать изнутри одной рукой. Когда она кончает, тихо, с придыханием, я вынимаю пальцы и ввожу в неё себя. Её тело сжимается вокруг моего члена так туго, что мир сужается до этого момента, до этого соединения.

«Я люблю тебя, — шепчу я в её плечо, ощущая, как мурашки бегут по её коже.

— Я тоже люблю тебя…» — её слова растворяются в стонах.

Я просовываю мокрый палец между её ягодиц, дразня другое, тугое отверстие. Она привыкла к тому, что я беру её и там, её тело расслабленно принимает сначала один, потом два моих пальца. Мне нравится заполнять её собой всеми возможными способами.