Девон содрогается, её плач становится глубже.

— Боже, она была в такой глубокой депрессии. Я хотел заботиться о ней, но не знал как. После первых потерь я просто лежал с ней, целовал, обнимал. Но с последним… мне пришлось заботиться о тебе и Дрю. Я не мог просто лежать. Думаю, из-за этого она ушла в себя ещё глубже. А я не знал, что делать.

— Почему ты никогда не рассказывал? — её шёпот хриплый, пробивается сквозь слёзы.

Прижимаюсь лицом к её волосам.

— Говорил же. Хотел защитить тебя от всего плохого.

— Я так злилась на неё, пока росла…

— Тссс, — воркую я. — Всё в порядке.

Мы долго лежим в тишине, прежде чем я снова набираюсь сил говорить.

— Она потеряла ещё одного ребёнка. Прямо перед твоим десятым днём рождения.

Девон замирает в моих объятиях.

— Мне так жаль её. Я… я в полном опустошении, а это был всего один ребёнок…

— С тобой всё будет хорошо, Дэв. Обещаю. Ты выберешься из этого. И однажды у нас будет семья, которую мы заслуживаем. Но до тех пор… — в груди поднимается низкое, тёмное рычание. — Я не усну, пока не выслежу его.

Она расслабляется, поворачивается ко мне лицом. Её ладонь ложится на мою щетинистую щёку. И впервые за неделю — она улыбается. Слабо, едва. Но это улыбка.

— Я хочу, чтобы он страдал.

Беру её мизинец в свой, целую его суставы.

— Это я могу обещать, милая.

Глава 12

Девон

Пока папа работает над частоколом, я вырезаю из дерева небольшую ветку. Делаю из неё крест, чтобы повесить на стену у кровати. В память о Пич. Не знаю, был ли наш ребёнок мальчиком или девочкой, но чувствую, что это девочка. Назвала её Пич.

Прошло две недели с нашей потери. Часами сижу, доводя крест до идеала. Вырезала даже имя. Вешаю его на стену — и слёзы накатывают с такой силой, что в конце концов проваливаюсь в беспамятство.

— Тебе нужно поесть.

Моргаю, прогоняя сон, в замешательстве морщусь. На улице уже темно. Сколько я проспала?

Беру дымящуюся миску с тушёной медвежатиной — от неё меня больше не тошнит. Живот урчит, я благодарно съедаю всё.

Краем глаза наблюдаю, как папа раздевается после тяжёлого дня. Он скидывает всё до трусов, и я не могу оторвать взгляд от его тела, выточенного трудом. Физическая работа превратила его в Адониса. Кажется, моё сердце бьётся впервые за долгие дни.

Смотрю, как он подходит к двери, вставляет толстую ветку в щель — импровизированный засов. Прочно. Ни один хищник не пройдёт.

— С частоколом покончено, — говорит он, роясь в пещере в поисках чего-то.

Откусываю ещё кусок мяса, улыбаюсь. — Правда? Отлично. И ворота тоже?

Кивает. — Медведям не пройти.

Он не упоминает людей. Улыбка сходит с моих губ.

Возвращается с одной из последних оставшихся бутылок спиртного. Доедаю тушёнку, пока он подбрасывает в очаг дрова. Забирает мою пустую миску, ставит на стол. Затем неторопливо подходит.

Огонь отбрасывает на его тело восхитительные, пляшущие тени. Чёрные боксёрки обтягивают внушительный член, который сейчас даже не возбуждён. Жар разливается внизу живота, я краснею. Последним, кто был во мне, был Иезекииль. Меня пробирает дрожь.

— Что случилось? — в его голосе беспокойство. Он делает глоток.

Протягиваю к нему дрожащую руку.

— Просто вспомнила… как Иезекииль… — замолкаю, снова дрожу.

— Выпей, детка.

Наши взгляды встречаются. Я глотаю жидкий огонь. Он обжигает на пути вниз, прямо к тому месту, где больше не живёт наш ребёнок.

От этой мысли делаю ещё глоток. И ещё. И ещё.

Бутылку вырывают у меня из рук. Папа жадно пьёт из неё, возвышаясь надо мной, его взгляд прикован к моей обнажённой груди.

Тянусь за бутылкой — он отдаёт. Мы передаём её друг другу, пока всё моё тело — нет, вся душа — не воспламенится.

— Не хочу, чтобы он был последним, кого я помню, — выпаливаю сквозь слёзы.

Он допивает, швыряет бутылку на медвежью шкуру. Срывает с себя боксёрки — его член тяжёлый, готовый. Я откидываюсь на подушки, раскрываюсь перед ним.

Он ложится на меня, но не входит. Вместо этого целует шею.

По-хозяйски.

Голодно.

По-звериному.

Будто пытается пометить меня зубами.

Всхлипываю. Тело дрожит от желания, чтобы он вошёл и стёр всё. Его член трётся о мой клитор, в голове кружится.

Наши губы наконец встречаются. Он целует так, будто ему нужно моё дыхание, чтобы жить.

Мой отец. Мой лучший друг. Мой любовник.

Он входит в меня внезапно. Без предупреждения.

Всего один толчок — и я дома. Мы созданы друг для друга. Идеальная пара. Впиваюсь ногтями в его плоть, целую в отчаянии. Его мощные бёдра врезаются в меня, ублажая, избавляя от душевной боли. В этот момент не существует ничего, кроме нас.

Он течёт по моим венам жарче, чем выпитый алкоголь.

С ним я чувствую не одно, а всё сразу:

Любовь. Страсть. Тьму. Свет. Правильность. Грех. Грусть. Счастье. Ярость.

Всё.

Его пальцы касаются моего клитора. Качаю головой.

— Просто трахни меня.

Он рычит.

— Чёрт возьми, нет. Ты кончишь, детка. С меня хватит этих игр.

Не понимаю, о чём он. Но в тот миг, когда он прикасается к нужному месту, мне становится всё равно. Он знает меня лучше, чем я сама. Мне нужно исчезнуть.

Его пальцы мастерски ласкают меня. Скоро я теряю контроль. Выгибаюсь на матрасе, кричу от удовольствия.

Оргазм сокрушителен. Он смывает всё зло, что преследовало меня. Его зубы впиваются мне в горло, кусают так больно, что я стону. По лицу текут слёзы — слёзы освобождения.

Он со стоном изливается. Горячая, взрывная сперма заполняет меня изнутри.

И я эгоистично молюсь о новом ребёнке. Не чтобы заменить Пич. Чтобы начать семью с ним.

Кончив, он выходит, ложится рядом. Его пальцы выводят узоры на моей груди, животе. Смотрю на его лицо — расслабленное, счастливое.

— Ты любишь меня так же, как любил маму? — шепчу.

Он проводит большим пальцем по моим губам.

— Сначала я очень любил твою маму. Но со временем… разлюбил. Мы просто перестали понимать друг друга. Я хотел любить. Заставлял себя. Но я не был влюблён.

Наклоняется, целует меня.

— А в тебя? Я чертовски влюблён. Так сильно, что слов нет. Это не чувство — это буря, что сметает всё на пути. Я не могу её остановить. Не был готов. Знаю только — это лучшее и самое страшное, что случалось со мной.

Хмурюсь.

— Почему страшное?

Опускает ладонь на мою грудь, сам хмурится.

— Потому что я никогда не чувствовал, что не могу жить без кого-то. То, что у нас есть, не имеет смысла за пределами этих стен. Это против всех правил, законов, логики. И я виновен по всем статьям. Но, несмотря на риск, я ныряю в омут с головой. Не думаю о последствиях. Знаю лишь одно: хочу тебя. Если для этого нужно навсегда остаться здесь — останусь. Не хочу возвращаться в мир, где нас назовут мерзостью. И это пугает. Когда я думаю, что я сорокалетний мужчина, спящий с семнадцатилетней дочерью… в голове всё переворачивается. Я каждый день веду эту войну с совестью. А то, что я так легко отказываюсь от той части себя, которой есть дело до мнения других… значит, я теряю себя. Я уже не тот человек, что пригнал сюда фургон. Я зверь, рождённый дикостью. Беру то, что хочу. А хочу я тебя.

Слёзы катятся из уголков глаз.

— Тебе не нужно было меня брать. Я сама отдалась. Я твоя. Здесь или там. Всегда была твоей.

Улыбается, наклоняется, целует сосок. Его дыхание обжигает.

— Завтра я выслежу того ублюдка. А потом вернусь и буду заниматься с тобой любовью, пока снова не забеременеешь. Не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Да поможет мне Бог, я убью каждого, кто посмеет на тебя посмотреть. Ты — мой секрет. Всё, что у меня есть. Никто не заслуживает быть в твоём присутствии. Моя.

В его словах нет игривости. Он абсолютно серьёзен. Одна мысль о том, чтобы увидеть другого человека, пугает. Я чувствую себя в безопасности только с ним.