— Обещаешь?

Он хватает мой мизинец своим.

— Клянусь жизнью. Потому что если что-то встанет между нами и причинит тебе боль — моя жизнь больше не будет иметь смысла.

***

Папа собирает сумку. Еда. Оружие. Всё, что нужно для охоты. Когда готово, ведёт меня к нашему первому лагерю. Пока он роется в фургоне, я работаю над повреждённым трейлером. Многое разбито, растаскано животными. С терпением святой медленно вытаскиваю всё наружу.

В глубине трейлера есть ещё что-то. Он почти раздавлен пополам, но я достаточно мала, чтобы протиснуться сквозь помятый металл. Темно, если не считать лучей солнца, пробивающихся через дыры.

В первой пластиковой коробке — одежда. Достаю одну вещь, подношу к свету. Узнаю. Платье с оборками — я была в нём на фотографиях, когда нам с Дрю было по три. На глаза наворачиваются слёзы. Мама сохранила его. Несмотря на свою отстранённость, она забрала эти воспоминания с собой.

Воспоминания о нас с Дрю.

Платье такое красивое. Оно идеально подошло бы Пич.

В горле ком. Сглатываю. Кладу платье обратно, закрываю крышку. Как-нибудь разберу.

В следующей коробке — книги и тетради. Мои. Радостно вскрикиваю, достаю несколько романов. Нахожу пенал и тетрадь, в которой собиралась писать. Жадно набиваю руки, закрываю крышку. За остальным вернусь позже.

С трудом выбираюсь наружу с добычей.

Выхожу — вижу, как папа сидит на камне, свежует кролика.

— Можешь сохранить шкуру? — подхожу ближе. — Думаю, смогу использовать, как медвежью.

Поднимает на меня взгляд. По тыльной стороне его ладони стекает кровь. Ухмыляется, кивает. Здесь, в глуши, на фоне снега, снимающий шкуру с добычи, он выглядит совершенно диким. Сердце учащённо бьётся. Он так красив, что смотрелся бы на обложке романа или в календаре «Горячие парни Аляски».

И он мой.

— Ты покраснела.

Прикусываю губу, пожимаю плечами.

— Просто думаю, какой ты сексуальный.

Приподнимает тёмную бровь.

— Взаимно. — Подмигивает. В груди трепещет. — Что там у тебя?

Улыбаюсь, сажусь рядом на камень.

— Книги. Блокнот. Буду писать.

Наклоняется, целует в висок.

— Ты сияешь. Счастлива?

— Прямо сейчас — да. Счастливее, чем могла представить.

— Хорошо. Я тоже.

Он заканчивает с кроликом, мы возвращаемся. Протягивает мне шкурку — начинаю её обрабатывать. Нужно будет размять, смазать оставшимся медвежьим жиром. Мне не терпится собрать коллекцию мягких шкурок. Они пригодятся, когда у нас будет ребёнок.

Сижу в кресле, напеваю старую песню, которую часто слушала с мамой по радио.

Чувствую, что папа наблюдает. Он хмурится, нарезая мясо для ужина.

— Что? — спрашиваю, чувствуя, как кровь приливает к шее. Он был внутри меня столько раз, что сбилась со счёта. А я всё ещё краснею, когда он смотрит на меня так, будто хочет поглотить.

— Мне нравится, когда ты поёшь.

Улыбаюсь, продолжаю заниматься делом, стараюсь вспомнить все песни — потому что ему нравится.

Когда мы оба закончили, он кипятит воду.

— Прежде чем уйду, хочу искупать тебя. — Его голос хриплый, грубый. Это музыка для той части меня, что не может насытиться чудовищем в нём.

Пока он возится с водой, я раздеваюсь догола. Его жадный взгляд скользит по моему телу. Он садится на стул, ставит дымящийся котёл на стол.

— Присаживайся, Пип. — Хлопает себя по колену.

Подхожу. Он помогает усесться верхом на его бёдра. Моё лоно обнажено, беззащитно. Хочется попросить его заполнить это пространство пальцами. От этих мыслей румянец заливает грудь.

— Ты смущена? — откидывает мои волосы на одну сторону, расчёсывает пальцами.

— Возбуждена, — признаюсь.

Хищно улыбается. Я не боюсь.

— Я всегда возбуждён рядом с тобой.

Хватает моё запястье, направляет ладонь туда, где под джинсами пульсирует его эрекция.

— Видишь.

Но вместо того чтобы коснуться меня там, где я хочу, он смачивает и выжимает тряпку. Медленно проводит обжигающе горячей тканью по моей коже. Шиплю от жара, но мне приятно — потому что это он.

Вода быстро остывает. Он проводит тряпкой по груди — соски твердеют, как камешки. Наклоняется, высовывает язык, пробует один на вкус.

— Твои маленькие соски — мои любимые. Люблю брать их в рот, — горячо выдыхает мне в грудь.

Всхлипываю, запускаю пальцы в его растрёпанные волосы.

Он заставляет поднять руки, промывает их, спускается к животу. Дыхание перехватывает, когда его пальцы задерживаются на нём. Мы оба молчим, осознавая потерю. Горячие слёзы текут по щекам, попадают ему на руку.

Он кладёт тряпку на стол, обхватывает мои щёки ладонями. Его губы прижимаются к моим, затем он слизывает слёзы, как лев свою львицу. Откидываю голову, позволяю ему унести боль.

Когда я чиста и суха, он продолжает облизывать челюсть, спускается к горлу. Его ладони блуждают по телу, будто метят территорию, проверяя на раны.

Забота и одержимость в равной мере.

— Моя, — бормочет он. Затем его пальцы оказываются именно там, где я хочу, а губы целуют шею.

Один палец проникает в меня. Быстро следует второй. Основанием ладони он трётся о мой клитор, пока трахает пальцами.

— Всегда такая мокрая для меня. Хорошая девочка.

Хнычу, ёрзаю под его рукой. Ощущения всепоглощающи. Мне нравится, как он входит в меня каждый раз. Разрушает. Оскверняет. И я люблю это чувство.

Его рука сжимает мою маленькую грудь, другая ласкает изнутри. Реальность ускользает. Я растворяюсь.

Кончаю бурно, с криком. Слаба, голова кружится, почти плачу от удовольствия, пока он держит.

Относит нас в постель, укладывает перед собой. Жадно смотрю, как он срывает с себя рубашку, обнажая каменную грудь. Грудные мышцы напряжены, пресс подрагивает. Слюнки текут от желания провести языком по твёрдым V-образным мышцам, что ведут к его члену — тому, что владеет мной.

Я раскрыта. Жду. Возбуждение нарастает, потребность почти невыносима.

Он быстро раздевается — не так быстро, как хотелось бы. Как только с него слетают джинсы и боксёрки, мой взгляд устремляется на его член. Длинный. Толстый. С прожилками. Знаю по опыту — в руке он как бархат. Мягкий снаружи, твёрдый внутри.

Пахнет солью, мускусом, им. В животе урчит от желания.

Он хватает меня за лодыжку, целует косточку. Затем медленно проводит горячими поцелуями вдоль икры к внутренней стороне колена. Когда его борода щекочет внутреннюю поверхность бедра, я стону. Он целует от самого начала до клитора. Там целует так непристойно, что заставил бы покраснеть кого угодно.

Отчаянно. Жадно. Сосёт, будто хочет вырвать и проглотить.

Я всё ещё так чувствительна после оргазма, что кончаю с его именем на губах.

Его поцелуи продолжаются вдоль живота, между грудей, к губам. Его язык проникает в мой рот в тот самый миг, когда его член входит в меня. Стону от неожиданности, но он не даёт опомниться.

Как дикий зверь, он прижимается ко мне. Слова похвалы, клятвы любви слетают с губ, пока наши тела сливаются.

Я одновременно везде.

Я нигде, кроме как здесь.

В голове — какофония мыслей и неконтролируемых ощущений, пока он показывает, что значит быть связанными. Сплетёнными воедино. Тугим узлом между мужчиной и женщиной. Узлом, который не развязать.

Мы уже не ищем острых ощущений. Не просто хотим почувствовать себя хорошо. Мы влюблены.

Безумно. Глубоко. Отчаянно. Болезненно.

Я умру без него.

Теперь понимаю его слова.

Нельзя выжить, когда вторая половина сердца истекает кровью. Они связаны — значит, и ты истекаешь.

Он рычит от наслаждения. Жар обжигает изнутри. Я снова молюсь о ребёнке. Когда любовь так сильна, так реальна — происходят чудеса.

Я хочу своё чудо.

Глава 13

Рид

Она рыдает на крыльце, её силуэт тает в чернильной темноте, а я отворачиваюсь и ухожу. Оставить её здесь — словно вырвать собственное сердце, но выбора у меня нет. Где-то там дышит, ходит по земле ублюдок, который избил мою дочь, надругался над ней и украл у неё ребёнка. Я найду его. Я выслежу и уничтожу. В её руках остаётся дробовик, простой и безжалостный аргумент против любого, кто осмелится приблизиться, — сначала выстрел, потом вопросы, если они ещё возможны. Еды и дров хватит надолго, хижина станет её крепостью. Я вернусь. Я должен вернуться.