«Что, малышка?»
«Па». Она всхлипывает и тянет ко мне ручки. Её светлые, пушистые волосики мило растрёпаны после сна. Дрю спит без задних ног, а Девон… Девон просыпается среди ночи, если чувствует, что я не сплю.
Так было последнее время.
Она просыпается. Зовёт меня. И я ношу её на руках по всему дому, занимаясь какими-то пустяками. Пока она снова не засыпает у меня на плече.
«Привет, Пип».
Она улыбается мне сонными глазками, и что-то тает у меня внутри. Я подхватываю её, эту тёплую, пахнущую детским шампунем ношу, и несу в кабинет. В отличие от своего шумного брата, Девон не носится по дому, не ищет приключений. Она счастлива просто сидеть у меня на коленях и играть с тем, что я ей разрешаю на столе.
Сажаю её, протягиваю ручку и листок бумаги. Как только я помогаю её маленьким пальчикам обхватить ручку, она начинает что-то старательно выводить, и её довольное щебетание согревает моё обожжённое, усталое сердце.
Как Сабрина может просто лежать и игнорировать всё это?
Как она может выбросить нашу последнюю попытку стать родителями?
Конечно, ей чертовски больно. Но и мне тоже. Так как же, чёрт возьми, она может пренебрегать этими двумя маленькими чудесами?
«Да-да-да-да!» — щебечет Девон, усердно царапая бумагу. В свои два года ей удалось пробраться прямо в самую сердцевину моего существа и зацепиться там намертво.
Люди давали советы.
Как справиться с нашей «ситуацией».
И сначала я удивлялся: как можно так любить того, кого едва знаешь?
Но всё это исчезает, когда этот голубоглазый, улыбающийся комочек засыпает у тебя на груди. Ты вдыхаешь запах детского шампуня и благодаришь кого-то там наверху.
Я так хотел, чтобы Сабрина очнулась.
Это наши дети.
Мы должны их любить.
Я, чёрт возьми, люблю.
Быстро. Внезапно. Неожиданно.
Но я люблю.
Чёрт, как же я их люблю.
«Да!» — Девон бросает ручку и с милым вздохом откидывается на спинку моего кресла.
Улыбаясь, я целую её в макушку и шевелю пальцами.
Она хватается за мой мизинец своей крошечной ручкой. «Да».
***
Я просыпаюсь посреди ночи, и старое воспоминание сжимает сердце тисками. Я думаю о том, будут ли у нашего ребёнка светлые волосы, как у неё, или тёмные, как у меня. Голубые глаза или карие.
Неважно. Я знаю — он будет красивым. И счастливым.
Девон сидит за столом в главной комнате. У её ног — открытый пластиковый контейнер. Она листает какие-то бумаги, что-то читает. Я смотрю на неё, кажется, целую вечность, пока снова не проваливаюсь в сон.
Жизнь идеальна.
Чертовски идеальна.
Глава 20
Девон
Рид смеётся над моим «гнездованием». Но мне не до смеха. Меня обуревает странное, неудержимое беспокойство. Как будто если я не распакую каждую коробку, не расставлю всё по местам — ничего не случится. Всё должно быть идеально. Чтобы, когда появится ребёнок, нам оставалось только… быть.
От волнения в животе всё урчит и переворачивается. Но расслабляться, может, и не придётся. Если с малышом что-то не так… возможно, придётся вернуться в город. А если ему понадобится больница? Специальный уход?
Ещё одна острая, сковывающая боль пронзает поясницу. Я читала, что это могут быть схватки. Но читала и про ложные. Пока не отойдут воды — ничего не известно. А до тех пор я буду просто терпеть.
Храп Рида успокаивает. Он так много работает каждый день: дом, еда, всё. К вечеру он валится с ног. Хочу, чтобы он отдыхал больше. Теперь, с пристройкой готовой, может, получится.
Я вскрикиваю, когда новая боль, острее прежней, скручивает живот. Бадди беспокойно скулит у ног. Я выдыхаю, глажу его босой ступнёй. «Тс-с-с».
Он успокаивается. Я возвращаюсь к фотографиям, которые мама сохранила. На одной — папа держит меня на руках, мне года два. Он выглядит таким молодым. И таким испуганным. От этого сердце тает. Листаю дальше, ищу снимки, где мы с Дрю ещё младенцы. Останавливаюсь, хмурюсь. Роюсь глубже.
На самом дне коробки лежит пожелтевший конверт. На нём чётко выведено: «Конфиденциально. Не вскрывать».
Любопытство побеждает осторожность. Я бросаю взгляд на папу — он спит крепко, глубоко. Потом на конверт. Тихо, почти беззвучно, вскрываю его.
Внутри — папка с юридическими документами. На первой странице прикреплена фотография. На ней светловолосая девушка, лет четырнадцати, не больше. На руках у неё — двое крошечных близнецов.
У неё мои глаза.
Мысль бьёт, как молоток. Сердце замирает, потом начинает колотиться с бешеной силой.
Снимаю фотографию, кладу на стол. Слёзы наворачиваются сами, ещё до того, как осознание обрушивается во всей полноте.
Он солгал.
Он солгал обо всём.
Документы об усыновлении. Их много. Сухой юридический язык, но суть ясна: некая Эбигейл Хантер добровольно отказалась от родительских прав в пользу Рида и Сабрины Джеймисон.
Меня сейчас вырвет.
Желчь подкатывает к горлу, я с трудом её проглатываю.
Этого не может быть. Не может.
Все мои страхи, вся эта жгучая тревога о последствиях инцеста… всё это было напрасным. Рид — не мой биологический отец.
Из груди вырывается стон, такой болезненный и громкий, что он шевелится во сне. Кажется, у меня вырвали сердце и бросили к ногам. Слёзы льются градом, капают на официальные печати, размывая чернила.
Мама… вот почему она нас не любила. Мы не были её детьми.
Всё тело начинает дрожать. Я натягиваю платье, с трудом засовываю ноги в сапоги. Боль, что продолжает пронзать спину и низ живота, — ничто по сравнению с этой новой, раздирающей душу агонией.
Я не знаю, куда иду.
Мне всё равно.
Но я не могу оставаться здесь. С ним. С тем, кто построил нашу жизнь на лжи.
Срываю засов, толкаю дверь. Ночной воздух холоден, он обжигает разгорячённую кожу. Рыдая, я отталкиваю калитку и бегу. Неважно куда. Лишь бы подальше отсюда. Подальше от обломков нашей жизни.
Сапоги хрустят по валежнику, мои рыдания разносятся в лесной тиши. Бадди послушно бежит впереди, настороженный, готовый защищать.
Я бегу минут десять, когда слышу его.
Сначала — боль. Чистая, животная печаль. Потом — опустошение. А затем… ярость.
Рёв. Наполовину человеческий, наполовину звериный. Он эхом раскатывается между деревьями, настигает меня, преследует.
И он бежит за мной. Будет преследовать, пока не схватит.
А я не хочу, чтобы меня ловили. Я хочу быть свободной.
Ненависть, ярость и тошнотворное чувство обмана придают сил. Но новая боль, острая и сковывающая, пронзает так, что я спотыкаюсь, чуть не падаю. Хватаюсь за живот, сдерживаю крик, пока волна не отступит. И снова бреду вперёд, теперь уже медленнее.
Тело сотрясается от рыданий.
«Девон!»
То, как он зовёт моё имя, — не вопрос. Это притязание. Обещание. Клятва. Я ненавижу этот звук. Он не имеет на меня прав. Я ему не принадлежу. И никогда не принадлежала.
Всё, что было между нами, построено на лжи.
Он позволил мне думать о нас, о нашем ребёнке самое ужасное.
«Девон!»
Новая схватка вышибает из меня остатки сил. Я падаю на колени. Боль невыносима, ослепительна. Я теряюсь в её абсолютной, всепоглощающей тяжести.
Теперь он ближе. Слышу его тяжёлое дыхание, ругань, мольбы, сдавленные рыдания.
Ближе.
Ещё ближе.
Боль ненадолго отпускает. Я поднимаюсь на дрожащих ногах. Делаю шаг. Второй. На третьем новая волна сбивает с ног. Я падаю, рыдаю, отчаянно цепляюсь пальцами за землю, пытаясь отползти. Каждый нерв в теле оголён, бьётся в агонии. Это слишком.
Я сейчас умру.
И хуже всего — он уже здесь.
«Н-нет, — задыхаюсь я, ползя прочь. — Отстань от меня».
Но я опоздала. Он настигает меня, как хищник. Его рука впивается в волосы, тянет. В его движениях нет ни нежности, ни любопытства, что было у того медведя. Только грубая, ревнивая собственность.
