Я вскрикиваю, когда он валит меня на землю и грубо откидывает мою голову назад. Его сильная рука собственнически обхватывает талию поверх огромного живота. В этих объятиях я чувствую и безопасность, и удушье. Разум разрывается. Я хочу его и ненавижу. Люблю и не выношу его прикосновений сейчас.

«Моя, — рычит он, и голос его страшнее любого лесного зверя. — Моя».

«Нет!» — визжу я, извиваясь в его хватке.

Его возбуждение твёрдым клином упирается мне в спину. Я ненавижу это. Люблю. Не хочу. Хочу.

«Моя!»

«Нет!»

Он толкает меня вперёд, я едва успеваю опереться на руки, как он грубо задирает платье. Ткань с треском рвётся на спине, спадая с запястий. Я кричу, брыкаюсь, но он сильнее. Решительнее. Неумолим.

Новая вспышка боли лишает дыхания и рассудка. Он пользуется этой слабостью. Чёрт возьми, пользуется, как будто это его право. Как будто он владеет каждой моей частицей. Его член грубо входит в меня, когда он без предупреждения, без подготовки врывается внутрь.

Это не изнасилование, как тогда. Потому что сквозь крики ужаса во мне всё ещё живёт желание. Это враждебное поглощение. Напоминание, кому я принадлежу.

«Ненавижу тебя!» — кричу я, но сопротивление уходит. Я падаю на плечо, подставляя ему себя.

«А я, чёрт возьми, люблю тебя!» — его рёв оглушает, бёдра с силой бьют о мою плоть. — Ты никогда не бросишь меня! Никогда!»

Я рыдаю, кричу, проклинаю его. Ещё одна сокрушительная волна боли прокатывается по животу, и сознание плывёт.

«Моя, Девон! Ты моя, чёрт побери! Плевать на эти бумаги!» Он плачет у меня за спиной. В ярости, но плачет. «Т-ты стала моей в тот миг, когда она отдала тебя мне». Его голос срывается, хватка на моих бёдрах ослабевает. Ладонь мягко ложится на мою спину. «Не знаю как, но ты проложила путь в моё сердце, когда тебе было всего два года».

Мы оба плачем теперь, и его движения становятся медленнее, глубже.

«Т-ты п-позволил мне думать… что с р-ребёнком ч-что-то не так, — выговариваю я сквозь рыдания, слова путаются.

Он снова хватает меня за волосы, резко приподнимает, и его горячее дыхание обжигает ухо. Всё болит, но он мне нужен, как воздух. Ненавижу. Люблю.

«Потому что хотел защитить твоё чертово сердце! — его шёпот полон отчаяния. — Знаю, что это раздавит тебя, малышка. Пойми… всё, что я когда-либо делал, — ради тебя». Он сжимает прядь волос так, что наши лица оказываются рядом, и его губы находят мои в поцелуе, полном такой страсти и боли, о которой я не подозревала. Он внутри меня, я изогнута неудобно, всё причиняет адскую боль. И всё же я отвечаю на поцелуй с той же яростной силой.

«Ненавижу тебя», — всхлипываю я.

Толчок. Толчок. Толчок.

«Ненавижу…»

«Люблю тебя, Пип».

«Ненавижу…»

Толчок. Толчок. Толчок.

«Люблю тебя так сильно, что с ума схожу», — выдыхает он мне в губы.

«Ненавижу». Ещё один спазм, и меня пронзает боль такой силы, что мир темнеет. Я умру. Прямо здесь. На лесной подстилке, с ним внутри.

И он так и не узнает.

Не узнает, что это ложь.

«Папочка… — выдавливаю я. — Люблю тебя».

«Знаю, малышка. Чёрт возьми, знаю».

Новая боль, внутренняя, сжимающая, выворачивает всё нутро. Меня тошнит.

За моей спиной Рид издаёт хриплый, звериный рык.

«Чёрт!»

Он едва успевает выйти из меня, как вместе с ним вырывается поток тёплой жидкости. Мы оба замираем в шоке. Я начинаю терять сознание, но он уже подхватывает меня.

«Ты… ты рожаешь?!» Он натягивает джинсы одной рукой, другой прижимая меня к себе.

Я лишь плачу в ответ.

«Чёрт! Дерьмо! Господи!»

Он крепко прижимает меня к груди, и я могу только бесконтрольно дрожать.

Я никогда его не ненавидела. Я в смятении, в ярости, сбита с толку… но ненавидеть его не могу. Он — мой. А вместе мы — непостижимое, нерушимое целое.

Я почти ничего не соображаю, пока он несётся сквозь лес. Глаза полуприкрыты, опухли от слёз, но вскоре я вижу хижину. Он с разбегу вышибает дверь плечом и врывается внутрь.

Сзади раздаётся испуганный крик девушки, но ему не до того. Он укладывает меня на груду одеял перед едва тлеющим очагом.

«Ева!» — его рёв сотрясает стены. «Помоги!»

Он опускается передо мной на колени, раздвигает мои бедра. Когда он заглядывает между них, его глаза расширяются от ужаса.

«Что?! — мой голос звучит пронзительно, полным страха. Я пытаюсь приподняться, чтобы увидеть. — Что там?»

«На спину. Сейчас же, — его команда резкая, не терпящая возражений. — Ребёнок идёт. Просто ляг, Девон».

Маленькая девочка, та самая, стоит в шоке, уставившись на меня. Её каштановые волосы всклокочены, глаза огромные. Он выкрикивает ей приказы: вода, полотенца, ножницы. Упоминает нашу хижину. Я теряю нить реальности, когда новая схватка сжимает всё внутри. Девочка выскальзывает за дверь.

«Я… я не смогу, — лепечу я. — Я умру».

Он смотрит на меня так, будто хочет прожечь взглядом. «Чушь. Ты родишь этого ребёнка, и с тобой всё будет в порядке. Попробую нащупать головку».

Глаза закатываются, когда он вводит внутрь свои толстые, грубые пальцы.

Он тут же выдёргивает их, и его лицо искажает гримаса.

«Что? Что?!»

«Ребёнок… неправильно лежит».

Паника, ледяная и тошнотворная, вырывает из меня вопль. «Переверни его! Пока не поздно!»

Пот стекает по его вискам. Его взгляд мечется по комнате, ища решение.

«На спину. И постарайся расслабиться», — рявкает он.

Я повинуюсь, стиснув зубы, когда он снова засовывает руку внутрь, глубже, чем я могла представить. Звук влажный, сдавленный. Свободной рукой он давит мне на живот, пытаясь что-то сдвинуть.

Боль запредельна.

«Напрягися вот здесь, — бормочет он, и в его глазах горит маниакальная решимость. — Справимся. Но мне нужна твоя помощь».

Я давлюсь, упираясь ладонью в правый верхний квадрант живота.

Внутри что-то с громким, влажным щелчком поворачивается. Я кричу. Новая схватка накрывает, когда он вынимает руку.

Я отворачиваюсь набок, и меня выворачивает наизнанку. Силы покидают. Чувствую себя разбитой. Умру здесь, на этом полу. Лишь бы ребёнок выжил.

«Держись, Пип, — его голос хриплый. — Держись со мной. Сосредоточься. Я не могу вытащить его. Ты должна сделать это сама. Попробуем на четвереньках?»

Я плачу, пока очередная схватка не перехватывает дыхание. Слёзы смешиваются с потом. Не знаю, что делать. Хочу, чтобы боль прекратилась. Хочу, чтобы это кончилось. Хочу…

Тужиться.

Желание тужиться — ни на что не похоже. Оно становится единственной мыслью, единственным импульсом.

Тужиться.

Сжимаю колени, напрягаюсь изо всех сил. Из горла вырывается низкий, животный стон. Закрываю глаза, но слышу, как он хвалит, подбадривает. Схватка отступает, я обмякаю.

«Молодец. В следующий раз — так же».

Ждать долго не приходится.

Новая волна, мощнее прежней.

Напрягаюсь, не свожу с него глаз. Он смотрит вниз.

И его лицо вдруг озаряется.

«Вижу головку! Чёрт, мы это делаем! Малышка, я вижу волосы! Тёмные, как у меня!» — в его голосе ликование.

Я начинаю смеяться. Или рыдать. Не знаю. Просто счастлива. Мысль, что ребёнок так близко, что он может быть похож на него, придаёт новых сил.

Снова.

И снова.

Тужусь из последних сил.

«Боже, как больно!»

«Знаю, милая. Ты справляешься отлично. Давай ещё».

При следующей потуге приходит странное облегчение, а лицо папы расплывается в широкой улыбке.

«Чёрт! Головка вышла! Господи, Девон, головка вышла!»

Нет времени передохнуть, потому что новая схватка, ещё более мощная, проносится сквозь меня. Я опускаюсь на пол, тужусь снова и снова, пока не чувствую пустоту, странную и огромную, и не оказываюсь в его объятиях.

Теряю сознание.

На мгновение.

Но потом глаза сами распахиваются.

«Он не плачет! — кричу я. — Почему он не плачет?!»

Лицо Рида искажено паникой. Он держит на руках маленькое, синюшное, обмякшее тельце. Я замираю, глядя на это.