Хватаюсь за массивную лапу, начинаю тянуть. Слёзы текут по лицу, я тяну изо всех сил.

— Он слишком тяжёлый! — мой голос пронзительный, полный страха.

Папа не отвечает.

О, Боже.

Что если медведь его укусил? Что если он истекает кровью прямо сейчас?

Бросаю лапу, нахожу его ногу. Тяну. Снова и снова. Он сдвигается, понемногу. Но это лучше, чем ничего.

Всё тело дрожит от холода и ужаса, но я не могу оставить его под этим грузом. Не могу остаться одной. Не могу. Он мне нужен.

В конце концов, последним отчаянным рывком мне удаётся вытащить его. Сама отлетаю назад, ударяюсь головой о ствол дерева.

Удар оглушает. В глазах темнеет, хочется спать. Моргаю, прогоняя слабость. Подползаю к папе. Он лежит с закрытыми глазами. Весь в крови.

Из его груди вырывается болезненный, хриплый звук.

— Папочка!

Его глаза приоткрываются. Он не говорит. Просто тянется к моей руке. Я сжимаю её и рыдаю.

Здесь слишком холодно, чтобы он лежал на снегу без рубашки. Надо дотащить до хижины. Встаю, беру его за руки, пытаюсь приподнять. Он издаёт хриплый, полный боли стон. Он ранен. Тащить — значит причинять ещё больше боли.

Сдавленно всхлипнув, бросаю его и бегу обратно к хижине. Врываюсь внутрь, отрываю от стены кусок металлической обшивки от фургона. Бегу назад.

Уложить его на металл непросто. В какой-то момент рассекаю себе руку. Но адреналин даёт силы. Наконец он на листе. Начинаю тащить по заснеженной тропе.

Двадцать долгих минут. Подвожу его к ступенькам хижины. Не могу придумать, как поднять, не причинив боли. Глубоко вздохнув, обхватываю его под мышки и тяну вверх по ступеням. Он стонет. Этот звук разбивает мне сердце, но я должна затащить его внутрь.

Удаётся. Захлопываю дверь, отрезая ледяной мир снаружи.

— Мне нужно осмотреть твои раны! — бормочу я.

Кровь с моей руки капает на него, когда я провожу ладонью по его телу. Его дыхание пугает — шумное, прерывистое. Пытаюсь успокоиться, оценить состояние. Перед этой поездкой я много читала о первой помощи. Если медведь упал на него всем весом… вероятны сломанные рёбра. Внутри всё сжимается от страха. Если одно из рёбер пробило лёгкое… он умрёт. Здесь.

Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть.

— Я протру, — говорю твёрже, чем чувствую. Не могу расклеиться. Нужно держаться, чтобы позаботиться о нём.

Выбегаю, раздуваю костёр, кипячу воду. Беру чистую тряпку, возвращаюсь к нему. Оботру — станет понятнее.

Осторожно промываю его с головы до ног. Видимых порезов, укусов нет — это хорошо. Но это ужасное, громкое дыхание… значит, повреждено что-то внутри. А это хуже.

Я не могу заглянуть внутрь, чтобы помочь.

Быстро промываю свою руку, которая теперь пульсирует болью, заливаю спиртом, туго бинтую. Боль в боку от когтей медведя настойчиво напоминает о себе, но это может подождать.

— Проснись, — шепчу. — Мне нужно, чтобы ты пообещал, что всё будет хорошо.

Горячие слёзы катятся по щекам, падают ему на грудь.

Он не отвечает. Но шевелит мизинцем.

Всхлипываю и хватаюсь за него.

Это обещание.

***

Резко просыпаюсь, разбитая и сбитая с толку. Успела накрыть нас одеялом, когда прижалась к нему. Его дыхание всё ещё хриплое, шумное. Но когда поднимаю взгляд — он смотрит на меня.

— Рид! — Я обещала звать его по имени в хижине. И я держу слово.

Он пытается улыбнуться, но морщится от боли. Это разбивает мне сердце.

— Тссс, — воркую я, проводя пальцами по его щетине. — Дай мне позаботиться о тебе. Можешь сесть? Надо перенести тебя в постель, там теплее.

Он кивает.

Прогресс.

Откидываю одеяло, осторожно обхватываю его за талию, просовываю руки под мышки, пытаюсь поднять. Он тяжело дышит, теперь ругается сквозь стиснутые зубы, но ноги слушаются, и мы поднимаемся. До кровати недалеко. Укладываю его на мягкий матрас.

Дыхание стало ещё громче, и это пугает.

Укутываю его. Убираю длинные волосы с его глаз, целую в губы.

— Скажи, что болит.

— Ребро… Кажется, сломал.

Сердце бешено колотится. Но это лучше, чем страшные сценарии, что крутились в голове.

— Ладно. Значит, справимся. Сломанное ребро заживёт. Помнишь, как Дрю сломал ребро, упав с домика на дереве?

При упоминании брата он слабо улыбается.

— Сорванец.

— Да, — улыбаюсь я в ответ.

Его глаза встречаются с моими.

— Ты ранена?

Показываю забинтованную руку, киваю.

— Металл задел, — признаюсь со стыдом. — И ещё не смотрела спину, где медведь.

— Сними пальто. Дай посмотреть, — хрипит он.

Дрожащими от холода пальцами расстёгиваю пальто, сбрасываю. Потом толстовку.

Он резко выдыхает — и начинает кашлять. Ужасный, раздирающий звук.

— Ты в порядке? — спрашиваю я через плечо.

Он смотрит мне на спину. В его глазах — слёзы.

— Больно дышать глубоко… Но помню, врач говорил… Дрю нужно было делать глубокие вдохи каждый час, когда ему было больно… Помоги мне вспомнить…

Его пальцы касаются моего позвоночника.

— Детка… У тебя спина…

Сажусь прямо, качаю головой.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. Принеси аптечку. Думаю, надо зашить.

Неохотно встаю, нахожу аптечку. Возвращаюсь, смачиваю чистую тряпку спиртом, протягиваю ему. Он протирает раны — это больно. Пока он это делает, вдеваю нитку в иглу. Это кажется вечностью, но в конце концов ему удаётся зашить меня.

— Я так устала… а нужно ещё столько всего, — голос мой дрожит от непролитых слёз.

— Отдохни, малыш.

Сворачиваюсь калачиком рядом с ним, моя обнажённая грудь мягко прижимается к его руке. Наклоняюсь, целую его в губы. Сначала нежно. Потом — отчаянно, будто он может исчезнуть в любую секунду. Когда он снова начинает хрипеть, всхлипываю и отстраняюсь.

— Отдохни, детка, — снова шепчет он.

Я подчиняюсь, сдерживая рыдания, которые рвутся наружу.

Глава 9

Рид

Боль — тупая, горячая волна, разливающаяся от моих рёбер с каждым вдохом. Дышать чертовски тяжело, но я заставляю себя. Помню слова врача, когда Дрю сломал ребро: «Глубокие вдохи, даже через боль, чтобы не было пневмонии». Я делаю их — эти глубокие, разрывающие меня изнутри вдохи, хотя каждое прерывистое поверхностное дыхание давалось бы легче. Но я не могу себя жалеть, Девон нуждается во мне. На восстановление уходит около шести недель. В этой глуши я не могу позволить ей одной тянуть всё так долго.

Когда смотрю на её спящее лицо, сердце сжимается в груди. Она так прекрасна. Лицо запачкано, опухло от слёз. Растрёпанные светлые волосы — настоящий хаос. Но она прекрасна, как ангел, посланный мне в наказание или в спасение. Будь я проклят, если брошу её.

Этот медведь, который тронул её, напугал меня до чёртиков. Её крик был таким же пронзительным, как тогда, когда мы нашли Дрю, укушенного змеёй в домике на дереве. Мы успели в больницу, ввели сыворотку, но его сердце остановилось в приёмной. Когда я увидел медведя над ней, старый страх сжал горло — я потеряю и её. Она не двигалась, а он был таким огромным. Я выхватил из-за пояса свой .45 калибр, который теперь ношу всегда, и разрядил обойму в зверя.

В тот миг, когда эта махина врезалась в меня, я подумал — конец.

Но моя девочка…

Моя чёртова, храбрая девочка вытащила меня из-под этой туши.

Она сообразила, как подтащить меня к хижине. Отерла, перевязала, ухаживает.

Самое меньшее, что я могу — это не сдаваться.

Прошло три дня. Я показал ей, как заряжать .45, теперь она носит его, когда выходит из хижины. Я чувствую себя калекой. Она помогает мне справлять нужду в ведро, потому что я почти не могу двигаться. Кормит меня — с ложки, как младенца, каждый раз. И моет. Хотел бы я найти силы сделать больше.

Но больше всего потрясает то, что она освежевала медведя. Разделала его сама.

— Опять этот мерзкий медвежий суп на завтрак, — говорит она, садясь на край кровати. Одеяло сползает, обнажая её тело.