Крыльцо очаровательно. Наш стол и стулья — идеальны.

Крыша далась ему нелегко, но он справился. Сделал её из брёвен, а сверху приладил листы металла от фургона, чтобы не протекало. Из обрезков он обшил стены изнутри для тепла. Мы вдвоём разобрали одно сиденье фургона и превратили его в диван. Хижина просторная: есть спальня, гостиная, крошечная кухня. Она идеальна.

— Закрой глаза, — шепчет он, подводя меня ближе.

Я закрываю их и позволяю вести себя по ступенькам на крыльцо. Слышу, как скрипит причудливая дверь, которую он смастерил сам. Мы заходим внутрь. Здесь ощутимо теплее. Я улыбаюсь.

Он подхватывает меня на руки. Я визжу от неожиданности. А потом ахаю, когда он бросает меня, и я приземляюсь на что-то мягкое и упругое.

Кровать.

Он говорил, что матрас из фургона испорчен. Но вот он — целый, а сверху моё любимое одеяло.

Я расплакалась.

— Тссс, — он садится рядом, притягивает меня к себе. — Я думал, тебе понравится, милая.

— Понравилось, папа, — всхлипываю я, глядя на него.

Его карие глаза светятся. Он наклоняется, и его губы касаются моих. Легко, как дуновение. Я едва не таю. Он отстраняется, улыбаясь.

— С днём рождения, Девон.

Я смотрю на него в замешательстве.

— У меня… день рождения?

— Я вёл счёт дням. Тебе семнадцать.

— А чувствую себя на сорок, — шучу я, стараясь улыбнуться сквозь слёзы.

Он убирает волосы с моего лица, смотрит с нежностью, от которой в животе закручивается тёплый, живой клубок.

— Ты выросла в прекрасную женщину.

— Спасибо, — краснею я под его пристальным взглядом. Наконец он отводит глаза и встаёт.

— Давай перетаскивать вещи. Пора готовиться к зиме и обживаться.

— Я тоже готова.

***

Поскольку на улице уже по-осеннему холодно, мы устраиваемся на нашем новом диване, наслаждаясь теплом и безопасностью нашего дома. Наша первая ночь здесь. И мой день рождения.

— По закону пить можно с двадцати одного, — говорит папа, — но я почти уверен, что мы всё выпьем задолго до твоего совершеннолетия. Если хочешь вычеркнуть это из списка «чего попробовать», лучше сделать это сейчас. А что может быть лучше дня рождения?

Он наливает немного золотистого ликёра в уцелевшую кофейную кружку. Я подношу её к носу и морщусь.

— Фу. Как ты это пьёшь?

— От этого волосы на груди растут, вот что.

Я смеюсь и качаю головой.

— Не уверена, что хочу волосы на груди. Мне и так нравится.

Его взгляд темнеет.

— Просто выпей, Пип.

Первый глоток обжигает горло, как огонь. Я кашляю, бросаю на него сердитый взгляд. Но потом тепло разливается по окоченевшим костям, и я решаю, что мне это нравится.

— Ладно. Выпью. Но только потому, что от этого теплее.

— Я всегда буду тебя согревать, — шепчет он. Цепляется своим мизинцем за мой, и мы не разжимаем их.

Мы пьём молча, наблюдая, как солнце садится за деревьями, погружая мир в синие сумерки. Каждый погружён в свои мысли. Мои — непристойны, полны жажды. Не знаю, о чём думает он. Не могу читать его мысли, как раньше. Теперь в его глазах всегда бушует буря. Как будто он ведёт войну с самим собой.

Я хочу, чтобы он обрёл покой.

— Думаю, на первый раз хватит, — хрипло говорит он, забирая у меня пустую кружку.

Я ною, но он только посмеивается. Когда пытаюсь встать, мир плывёт. Он мгновенно оказывается рядом, его сильные руки ловят меня за бёдра. Мои джинсы и толстовка кажутся вдруг невыносимо тесными.

— Пора спать, Пип.

Я скидываю толстовку, потом майку. С джинсами приходится повозиться дольше. Наконец я забираюсь под гору одеял, собранных из палатки и фургона.

— Ты тоже ляжешь? — спрашиваю я, вытягиваясь. Не знаю, как он втащил сюда этот матрас один, но я на седьмом небе.

Звякает его ремень. Я замираю, слушая, как его одежда падает на пол в соседней комнате.

Матрас прогибается под его весом, и сердце начинает колотиться. Я прижимаюсь к нему почти обнажённым телом, с наслаждением вздыхая.

— Как тебе твой день рождения? — шепчет он.

— Обалденно, но... я хотела кое-что ещё. — Мой голос тихий, но твёрдый. Алкоголь придал смелости.

— Что?

Я запрокидываю голову, провожу пальцами по его жёсткой щетине. Наше дыхание смешивается, пахнет специями и алкоголем.

— Поцелуй.

Он усмехается.

— Я всё время тебя целую.

Я касаюсь большим пальцем его нижней губы.

— По-настоящему.

Папа замирает. Меня тошнит от страха отказа.

— Я никогда не поцелуюсь с парнем в первый раз. Никогда не поступлю в колледж. У меня никогда не будет нормальной жизни. Я просто подумала…

Мои слова обрываются, когда его горячий рот накрывает мой. Мягкий. Нежный. Сердце колотится так, будто хочет вырваться. В животе порхают тысячи бабочек. Его сильная рука сжимает мою челюсть, пальцы слегка отводят её вниз, чтобы мой рот приоткрылся. Я издаю удивлённый стон, когда его тёплый язык касается моего. Это странно. И невыразимо приятно.

Он начинает отстраняться, но я не готова отпускать. Запускаю пальцы в его длинные, непослушные каштановые волосы, которые сейчас часто падают ему на глаза. Сжимаю, притягиваю его обратно.

Со стоном он подчиняется.

Мы целуемся. Кажется, целую вечность. Я хочу, чтобы он целовал меня всю, но пока довольствуюсь его губами. Его член, твёрдый и горячий, упирается мне в бедро. Я пытаюсь собраться с духом, чтобы прикоснуться к нему через ткань боксёров, но не решаюсь.

— Девон, — хрипит он мне в губы. — Хватит. Ты получила свой подарок. Пора спать.

В его голосе слышится вина. Я не хочу, чтобы он чувствовал вину. Нас здесь никто не видит. Нас никто не осудит.

— Пожалуйста, — умоляю я, пытаясь снова поймать его губы.

Он отворачивается, переворачивается на спину.

— Нет. Спать. Сейчас же.

Я не боюсь его отеческого тона. Алкогольная смелость всё ещё бурлит во мне.

Собравшись с духом, я протягиваю руку и сжимаю его возбуждённый член через ткань боксёров. Жду, что он позволит мне погладить его, как делает это сам.

— ЧЁРТ! — он рычит, и его голос — раскат грома в тишине хижины. — Какого хрена, Девон?!

Он отталкивает мою руку. Моя гордость разбивается вдребезги. В ослеплении я снова тянусь к нему.

Я вскрикиваю, когда он хватает меня за запястье, с силой переворачивает и укладывает себе на колени. Его член больно упирается мне в бок, пока он одним резким движением стаскивает с меня трусики.

— Что ты… — мои слова глохнут в крике, когда его ладонь со всей силой опускается на мою голую плоть.

Я пытаюсь вырваться, но он держит мертвой хваткой.

Шлёп!

Боль, острая и унизительная.

Шлёп!

Снова. И снова.

Я всхлипываю, извиваюсь — всё, лишь бы это прекратилось. Меня не шлёпали с десяти лет.

Шлёп! Шлёп! Шлёп!

Он бьёт с такой силой, что я знаю — завтра будут синяки. Снова и снова, пока я не начинаю рыдать навзрыд, пока меня не выворачивает от унижения и боли прямо на свежевыструганный пол нашей хижины. Он сбрасывает меня с колен, встаёт и, в одних боксёрах, выходит наружу, хлопнув дверью.

Сбитая с толку, униженная, с разбитым сердцем, я заползаю обратно под одеяла и рыдаю, пока сознание не уплывает в тёмные воды беспамятства.

Я никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой.

Глава 7

Рид

Я мог бы написать целую книгу обо всех своих проступках с тех пор, как мы ступили на эту землю. Но это была бы не исповедь — а хроника падения. И все мои грехи были совершены против неё. Моей девочки. Единственного человека, оставшегося у меня в этом мире. Той, кого я люблю так безрассудно и всепоглощающе, что эта любовь больше похожа на проклятие.

Она не разговаривает со мной.

Не ест.

Весь день она лежит в нашей постели, неподвижная, как её проклятая мать.

Это убивает меня.

Не следовало целовать её. Опьянённый спиртным и её близостью, я позволил греху коснуться своих губ. Они были сладкими, совершенными. Я мог бы целовать её всю ночь. Но потом она прикоснулась ко мне. Пересекла последнюю черту, и я, ослеплённый яростью и ужасом, отшлёпал её.