— Девон, поторопись, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

— Ладно, — выдыхает она, расправляя мокрые волосы.

Я закрываю глаза, пытаюсь думать о чём угодно, лишь бы сбить эту эрекцию. Удивляюсь, почему Бог до сих пор не поразил меня молнией прямо здесь.

— Давай я твои помою, — говорит она, и я резко открываю глаза.

Она чистая, сияющая. Вода стекает с её тёмных ресниц. Она чертовски красива. Я стону, но откидываюсь назад, чтобы намочить голову. Она наносит шампунь, её пальцы массируют мою кожу головы.

Это блаженство. Простая ласка. Сабрина так давно отказывала мне даже в этом. Нежные прикосновения Девон успокаивают мою измученную душу, обманывают её.

— Сполосни, — приказывает она.

Я улыбаюсь, откидываюсь назад. Её грудь прижимается ко мне, когда она наклоняется, помогая смыть пену. В этот момент, под палящим солнцем, под шум воды, так легко забыть, кто мы. Легко представить, что мы просто мужчина и женщина, затерянные в дикой природе.

Ей шестнадцать.

И она твоя дочь.

Я резко прихожу в себя, встаю, не выпуская её из рук. Мой член всё ещё каменный. Она это чувствует — не может не чувствовать. Но мы молчим. Я выношу свою обнажённую дочь на берег.

— Сегодня вечером нам нужно поговорить, — резко говорю я, опуская её на землю.

Она взвизгивает от неожиданности, смотрит на меня в полном недоумении.

— Я в чём-то виновата, пап?

Я смотрю в безоблачное небо и молю Бога о силе. Всё это испытание раскалывает мою психику надвое. Я на грани. Как та расщелина в скале. Я расширяюсь, трескаюсь посередине, и остаётся только она.

И этого не должно случиться.

Никогда.

***

Она сидит у костра, и в её глазах пляшут отблески пламени — и страх. Нам ещё предстоит тот разговор. Я жду, коплю смелость. И она приходит — жгучая, обманчивая — из бутылки с виски, которую я откопал среди обломков. Я делаю долгий, обжигающий глоток.

Она прикусывает пухлую нижнюю губу, бросая на меня тревожный взгляд. Её пальцы заняты — заплетают светлые волосы в тугую косу.

Она чертовски хороша.

Я закрываю глаза, трясу головой.

Сосредоточься.

— Той ночи не должно было случиться. Я прошу прощения у тебя, малышка.

Мои слова хриплы, как будто я срываю с раны старую, присохшую повязку.

— Пап…

— Нет, — резко обрываю я. — Мы должны это обсудить. — Провожу рукой по лицу, смотрю на неё прямо. — Я твой отец. Не твой парень. — Звучит грубо, жестоко. И я тут же жалею.

Её губы дрогнут, глаза наполняются слезами.

— Я так не говорила.

— Но думаешь. Какие бы романтические глупости ни бродили у тебя в голове — сегодня им конец. Мы поняли друг друга?

Она сглатывает, кивает.

— Я просто…

— Нет.

— Но…

— Нет.

— Папочка…

— Господи, Девон! Я же сказал, блядь, нет! Мне тебя отшлёпать, что ли, чтобы дошло наконец?!

Она резко поворачивает голову. Её взгляд — ледяной, раненый, полный ненависти.

— Я тебя ненавижу.

— Иди спать, — рычу я. — Возьми себя в руки и иди, чёрт побери, спать!

Слёзы катятся по её щекам. Она вскакивает и почти бежит к палатке.

Я остаюсь снаружи. И пью. Пью до тех пор, пока мир не начинает плыть, а угрызения совести не притупляются.

Когда я, спотыкаясь, заползаю в палатку, она тихо плачет. Вина накрывает меня с головой, тяжёлая и удушающая. Скидываю ботинки, раздеваюсь до трусов, ложусь рядом. Она лежит ко мне спиной, отвернувшись.

Я разбил сердце своей девочке. Своей счастливой, сияющей Пип.

— Иди сюда, — говорю я, голос хриплый от виски и стыда.

— Нет. Я тебя ненавижу.

— Иди сюда! — мой рёв — это рёв раненого зверя. — Прости меня, ладно? Чёрт!

Я тянусь к ней. Она бьёт меня локтем. Не обращая внимания, я обхватываю её за талию и притягиваю к себе. На улице холодно. Она замёрзнет без тепла.

Она вырывается. Поворачивается ко мне лицом. И бьёт. Ладонь хлещет по щеке, звонко, болезненно.

В темноте что-то во мне щёлкает. Я хватаю её за горло. Не чтобы задушить, а чтобы обездвижить, прижать к земле.

— Успокойся, мать твою, — рычу я ей в лицо.

Не вижу её глаз в темноте, но чувствую её взгляд на себе. Горячий, испуганный.

Я наклоняюсь. Целую её в лоб. Нет, не в лоб. Мои губы находят её губы. Пухлые, влажные от слёз. Я целую их снова. Её тело обмякает подо мной. Я отпускаю её горло.

Мне хочется распробовать этот вкус.

Мысль отвратительна. Но желание — реально.

— Ты меня сбиваешь с толку, — выдыхает она, её дыхание горячее на моём лице.

Моя ладонь скользит вверх, обнимает её щёку.

— Я не знаю, что с нами происходит. Всё рушится. Я просто хочу… чтобы мы все было как раньше.

Я целую её в губы ещё раз. Коротко. Потом откатываюсь на спину, тяну её к себе, крепко прижимаю. и она не сопротивляется.

Мы лежим, сплетясь так каждую ночь. Но что-то между нами сломалось сегодня. И что-то другое — родилось.

— Прости, Пип.

— И ты меня, пап.

Глава 4

Девон

Её кожа холодная, твёрдая, будто вырезанная из мрамора. В горле у меня встаёт ком, но я не позволяю себе всхлипнуть. Папа едва держится, его взгляд пустой и разбитый. Последнее, что ему сейчас нужно, — это моя истерика. Прошлая ночь была самой страшной в моей жизни. Проснуться наполовину вывалившейся из фургона, с веткой, пронзившей бок… это был чистый ужас.

Но он спас меня.

Я знала, что он спасёт.

Сегодня утром, когда я очнулась и увидела его бледным и бездыханным, страх сжал моё сердце ледяной рукой. Пришлось обыскать всё, но я нашла аптечку в уцелевшей ванной. Он даже не пошевелился, пока я перевязывала ему лоб.

Больше всего я боялась остаться совсем одной. Потерять обоих. Даже Бадди пропал — я почти уверена, что однажды мы найдём его кости под грудами металла. Сердце ноет от всех этих утрат.

Глубоко внутри я знала, что мамы нет, ещё до того, как увидела её тело. Просто чувствовала это — тихую пустоту там, где раньше была её печаль. И как бы ни было больно, где-то в глубине души теплилась мысль: теперь она с Дрю. Наконец-то обрела покой.

Утро прохладное, особенно после бури. Я дрожу, пытаясь ухватить маму за её здоровую руку. Ветка скрипит, но держит её мёртвой хваткой. Папа кряхтит подо мной, его мышцы напряжены от усилия удержать меня на своих плечах.

Минуты тянутся мучительно долго. Я тяну, тяну, но ничего не поддается.

— Пора слезать, — сдавленно говорит он. — Не получается.

— Я могу! — возражаю я и отрываюсь от его плеч, пытаясь использовать вес всего своего тела как рычаг.

Раздаётся отвратительный, сырой хруст — и я падаю с трёхметровой высоты. Папа пытается поймать меня, но не успевает.

Острая боль пронзает лодыжку, и в следующее мгновение на меня обрушивается холодное, безжизненное тело матери.

— Сними её с меня! — кричу я, задыхаясь от тяжести и ужаса.

Он кряхтит, оттаскивает её в сторону. Я хватаюсь за лодыжку, по щекам текут горячие слёзы. Смотрю на него, беспомощная.

— Мы здесь погибнем, — шепчу я, и губа предательски дрожит.

В его карих глазах вспыхивает что-то тёмное, непоколебимое.

— Мы не погибнем, Пип. Не смей так говорить.

Я сглатываю ком и киваю. Он опускается на колени, осторожно берёт мою ногу, кладёт себе на колени. Лодыжка уже распухает на глазах. Его пальцы аккуратно прощупывают кость, двигают стопу — я вскрикиваю. Затем он поднимает мою ногу и целует её прямо над больным местом.

Он всегда так делал. Целовал «бо-бо». Но сейчас, после всего, что случилось прошлой ночью, его губы на моей коже вызывают не успокоение, а странный, смущающий жар.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как по щекам разливается румянец.

— Мне нужно разобраться с… — он замолкает, его горло содрогается. — А потом соберу всё, что разбросано. Надо спасти то, что можно.

— Что мне делать?

Он помогает мне подняться, крепко держа за локти. Когда я пытаюсь наступить на ногу, боль заставляет меня сжаться.