Галлюцинация? На фоне недосыпа и стресса. И ведь такая яркая. Эмоционально окрашенная. Ну, как бы, есть из-за чего: я напомню, в своих двух жизнях, этой и прошлой, столько людей уничтожил. Благо, пить завязал, благодаря обещанию спортикам, так можно и кукухой поехать. Как говорят современные наркоманы бэд-трип словить.

Я стоял, а этажом выше было слышно, как Приматов ведёт лекцию, скучно читая какой-то приказ. Ему самому было это не интересно но должностные обязанности заместителя командира роты по кадрово-воспитательной работе заставляли его делать не любимое дело.

Надо из отдела валить, пока ещё кто-нибудь меня не поймал.

И как только я покинул отдел ОВО, проходя КПП, в моём кармане завибрировал сотовый. Сердце стало биться сильнее, а дыхание перехватило. А это вообще нормально, что я не хочу его брать или даже смотреть, кто там?

И я достал из кармана мобилку и посмотрел на экран. Звонила мама, и почему-то на экране был зелёный значок не трубки, а видеокамеры. И, как говорят сейчас, я свайпнул этот значок в сторону указательным пальцем.

Картинка ожила. Вот только там была не только женщина, но и мужчина, они оба смотрели в экран. Видимо, отец и мать Кузнецова. Простите, родители, ваш сын погиб при испытании спецсредств, и уже неделю как я за него.

— Привет, — произнёс я, смотря на них.

«Отец — учитель, мама — бухгалтер» — это всё, чем память Кузнецова поделилась со мной о них.

— Привет, Слава, ну ты как там? — спросила мама.

— Всыпали тебе за то, что ты с родителями не общаешься⁈ — спросил отец.

Тут как бы очень хотелось повесить трубку. Неужели мужчина в большущих очках и с прилизанными седеющими волосами с пролысинами будет учить меня жить? Но уровень личности определяется уровнем проблем, с которыми эта личность может без труда справиться. Выходит, убить пару взводов вооружённых парней, шагнувших на путь беззакония, для меня норма, а вот поговорить с двумя интеллигентами — нет?

Да вы, товарищ майор, — сволочь, ничуть не лучше тех, кого вы крошите! — укорил я сам себя.

Играя с собой в эту игру, проверяя, насколько я крепок, я шёл домой и по пути решил всё таки поговорить с родителями Кузнецова и всё нормализовать, чтобы больше никакие барышни из кадрового отдела ко мне в душу не лезли. Я поднёс экран ближе к лицу. Картинка была чёткой. Я видел их не на фоне серванта с посудой — явного признака зажиточной семьи по мнению семей из 90-тых. За спиной у матери — знакомая по обрывкам памяти герань на подоконнике. Мама — Жанна Олеговна — смотрела на меня широко открытыми глазами, в которых плескалась целая буря эмоций: облегчение, тревога, укор и бесконечная, усталая любовь. Она нервно поправляла свободной рукой воротник домашней блузки. Её лицо казалось одновременно и моложе, и старше, чем я представлял: морщинки у глаз, да, но и нежная, почти девичья линия губ, сейчас поджатых от волнения.

Рядом с ней, чуть в глубине кадра, сидел отец — Игорь Вячеславович. Он не смотрел прямо в камеру, а будто поверх неё, поверх моего лица, как на невидимую доску. Его большие очки с простой оправой блестели отражением экрана. Пролысина на макушке, тщательно приглаженные седые волосы на висках. Рубашка с отглаженными стрелками, но на плече — намёк на пыль от мела. Он излучал не злость, а тяжёлую, разочарованную холодность. Человек, который составил в уме правильный чертёж жизни, а сын вышел кривой заготовкой.

— Слава, ну ты как там? — повторила мама, боясь, что я сейчас положу трубку после пассажа отца. Её голос дрогнул на слове «там», будто это «там» было другой планетой.

— Нормально, мам. Работаю, — выдавил я, чувствуя, как этот бытовой тон звучит фальшиво в моём пересохшем горле.

— «Нормально» он говорит, — фыркнул отец, всё так же глядя мимо. — Видок-то у тебя, сынок, как у того, кто неделю в подвале просидел. Ментовка тебя очень не красит. Я же говорил — доучивайся в техникуме, был бы сейчас мастером на заводе, с графиком, с отпуском. А не…

— Игорь, не начинай, — мягко, но с железной ноткой остановила его мать. Она снова уставилась на меня, её взгляд скользнул по моей форме за кадром, по моему, должно быть, осунувшемуся лицу. — Ты поел сегодня? Хотя бы супчик? У тебя под глазами синяки.

«Я по ночам людей крошу, а с утра по тревоге подрываюсь, живу на два дома и на две работы, кстати, я хотел бы вас со своей новой девушкой познакомить, она даже может для вас станцевать, без трусов, — мелькнуло у меня. — Может, в аптеку зайти, что-нибудь от нервов взять?..»

— Мам, я взрослый же, я поем, как до дома доберусь, — пробормотал я, и внутри что-то ёкнуло от этой её простой заботы о супчике, пока в моей голове ещё стоял гул от выстрелов и в ноздрях ощущался запах пороха и крови.

— Взрослый, — с горькой усмешкой повторил отец. — Взрослый — это когда ответственность есть какая-то. А не когда родителей в чёрный список заносит, чтобы от проблем спрятаться. Или чтобы мы тебе не мозолили глаза?

В его словах не было злобы. Была та самая учительская, убийственно точная констатация факта, от которой хотелось либо спорить до хрипоты, либо просто согласиться.

— Прошу меня простить, мам, пап, это была временная мера, — соврал я, чувствуя себя гадко за Славу.

— Нам Оксана Евгеньевна звонила, — перебила мама, её лицо вдруг озарилось робкой, но настоящей надеждой. — Говорит, ты… ты хочешь в педколледж поступать? Заочно?

Отец наконец перевёл на меня прямой взгляд. В его глазах мелькнуло нечто вроде одобрения. Сухого, скупого, но одобрения.

— Педагогический… Это достойно, — произнёс он, выпрямляя спину, как будто я уже надел мантию преподавателя. — Детей учить — это хорошая профессия. Уважаемая. Хоть какая-то стабильность в жизни появится. А не ваши тревоги да усиления… — он махнул рукой, заключая в этом жесте всю мою нынешнюю жизнь с её перестрелками, трупами и конспирацией.

Забавно, да?.. Именно структура дала возможность им сейчас со мной говорить. А позволила бы какая-нибудь другая нормальная работа? Вызвал бы меня начальник на ковёр и строго так спросил: «Слав, ты чё, совсем охренел, ты почему с родителями не общаешься⁈» Вот уж не думаю!

И что такое нормальная работа? Не будь в моей жизни заданий от Дяди Миши, что бы я делал? Поехал бы в Африку, всё, ЗП в три раза больше. Правда, там температура плюс пятьдесят, и лихорадки, и насекомые. Но что-то жизнь обычного мента для меня в этой моей инкарнации не улыбалась. А уж на завод или магазин какой охранять и подавно.

— Мы так рады, Славочка! — не удержалась мать, и её глаза заблестели. — Значит, одумался? Всё-таки на хороший путь встаёшь?

— Может, и отчий дом когда-нибудь навестишь? Ты сейчас живёшь-то где? С тем вторым ментом и с двумя бабами? — выдал отец, но уже мягче.

Их лица, полные этой простой, понятной радости за мой «хороший путь», были невыносимы. Они видели просвет в моём мраке, свет в конце тоннеля, который вёл в их маленький, чистый мир с супчиком, геранью и учительской пенсией. Они не видели, что этот тоннель для меня давно обрушен, а я стою по ту сторону, в кромешной тьме, весь в грязи и крови, и просто разыгрываю перед ними спектакль, чтобы не причинять им боль.

Я смотрел на них через экран и проверял себя. На человечность. Чувствую ли я что-то, кроме раздражения, чужой вины и усталости?

Да. Чувствовал. Острую, почти физическую боль от этой пропасти. Но ничуть не сомневался в своём выборе. А еще я ощущал странную, неуместную нежность к этой женщине, волнующейся о супчике, и к этому мужчине, верящему в силу устава и диплома. Они были такими хрупкими. Такими беззащитными перед тем, что я носил в себе. И моя ложь, мой этот фарс с педколледжем, был, как ни цинично, единственным способом хоть как-то их защитить. Продлить их счастливое неведение. А почему нет? Если я могу защищать целое общество от антиобщественных элементов, то почему не могу защитить этих двоих от их прошлого, связанного с их сыном, который просто любил жизнь.