Только я считаю эпидемию не карой Божией сия эпидемия, а вполне закономерное последствие глобальных демографических сдвигов, инициированных нами. Тем не менее, перекладывать ответственность на самих Цареградцев получается удивительно легко: почему не переехали-то? Виноваты здесь и тамошние иерархи: если бы всё Православное духовенство, снизу доверху, с соответствующими воззваниями к пастве отправилось бы с нами, за ними неизбежно начался настоящий Православный Исход. А еще виноваты степняки: надо было осваивать нормальную оседлую жизнь, принимать Православие, да поступать на службу в русскую армию. И Сулейман виноват — лично с армией в Крым поплыл, пободаться с дерзким и многообещающим конкурентом за титул хозяина Римского наследия. И не факт, что «нулевым пациентом» вообще был степняк — может купец какой откуда-то привез, а усиленная «беженцами» плотность населения с антисанитарией просто немного ускорила распространение болезни.

Все вокруг виноваты, один я в белом пальто.

Пятнадцатого января, выждав две недели от последних в порту вылечившихся и погибших и убедившись, что новых случаев заражения нет, я решил, что сидеть в карантине нам больше не надо. Трудные месяцы были, особенно тяжело было тем, кто вынужден был сидеть на кораблях. Шутка ли — больше месяца сидеть и наблюдать, как все твои товарищи по несчастью заболевают и умирают. Четыре корабля у нас таких в порту за все время образовалось, с единственным выжившим. Трое от ужаса сошли с ума, придется отправить их в монастырь на правах юродивых. Четвертый обладал крепкой психикой, и в компенсацию за пережитый страх обрел чудовищную гордыню — мол, Господь лично его помиловал, значит Богоизбранный. Этот останется в Крыму до тех пор, пока не возобновится парализованная эпидемией морская торговля: наберет команду новую, да будет себе дальше торговать.

Сошла с ума и парочка людей у нас, в «земной» части порта. Один из них смирился во время болезни настолько, что выздоровление принять не смог: рисует на себе бубоны углем и просит всех держаться от себя подальше. Тоже в монастырь. Второй бедолага из своего склада оказался единственным выжившим. Плачет, молится за погибших, и, может быть, когда-нибудь из внутреннего ужаса вынырнет, вернувшись к обычной жизни. Дай Бог.

Мы — единственные, кто так быстро справился с эпидемией, и сие я могу смело записывать в свои заслуги. Запишу и спасенные благодаря вселенному мной «плацебо» жизни, а о тех, кто умер до того, как я понял важность своего личного посещения больных, я помолюсь и попрошу их простить меня: слаб человек, труслив, и вот за это вину свою я чувствую.

В «наземной» части порта погибло сорок процентов от изначального числа людей. Огромная смертность, но без насажденных мной методов лечения и профилактики эта цифра была бы значительно больше.

На Оттоманщине и по Европе (болезнь ожидаемо вышла за пределы Средиземноморья, окутав весь континент) чума продолжает лютовать, и конца-краю эпидемии не видно. Смертность там такая же, как всегда во время прихода чумы: под 9/10 больных Богу душу отдают. Города закрыты наглухо, крестьяне в деревнях чужаков гоняют вплоть до летального исхода, торговля больше мертва, чем жива. Плохо, очень плохо Европе сейчас, и нам оно, прости-Господи, на руку: не до войны с Русью сейчас и в течение пары лет тамошним геополитическим акторам будет. А когда болезнь закончится, и лет за пять тот же например Сигизмунд наведет порядок, воевать с Русью ему придется с не успевшей восстановиться после чудовищного удара экономикой и столь же не успевшим восстановиться мобилизационным резервом. Но даже такого восстановления врагов Иван Васильевич ждать не станет, прорубит коридор на Балтику и заберет наследие Киевской Руси при первой возможности.

Радостно-недоверчивая (не верят, что почти трехмесячная изоляция закончилась) толпа «портовчан» заполонила все пространство перед главными воротам порта и все близлежащие переулочки с дорогами. Ворота я велел открывать медленно, для эпичности. Затянутые пышными, серыми тучами небеса роняли на нас «снегодождь», в прохладный воздух изо ртов и носов вырывались облачка пара. Мой градусник показывает минус два, и примерно так оно и ощущается.

Там, за воротами, уже собрались все расквартированные в Кафе соотечественники во главе с Иваном Васильевичем и «избранниками». Дурная погода не мешала оркестру играть торжественно-радостные мелодии, добавляя праздничной атмосферы.

Створки ворот медленно и со скрипом открылись, и нас чуть не смел с ног радостный вопль встречающих: у многих в порту имелись друзья и родня, но дело даже не в этом — чисто по-человечески мужики радуются, ибо знают, что не просто так мы в порту сидели, а послужили метафорической стеной, благодаря которой болезнь не распространилась дальше.

Неверие на лицах «портовчан» потихоньку сменялось чистой радостью, а когда я вышел за ворота, за мной потянулись другие, не забывая осенять себя крестным знамением. Дождавшись пока все выйдут «на волю», нам навстречу из толпы встречающих выехал сам Государь при поддержке батюшки Сильвестра и малой дружины. Мы поклонились и выпрямились.

— Приветствую вас, братцы! — обратился к нам Иван Васильевич, скользя взглядом по радостным лицам. — Великую жертву и великий подвиг вы совершили, крепкою стеною на пути Черной смерти встав и выстояв! Болезнь шла к нам как враг. Тихо. Без знамен. Без переговоров. Вы приняли ее атаку на себя. Три долгих месяца… — Государь ради эпичности округлил в большую сторону. — … В холоде, в дыму, среди смерти выпало вам жить, и Русь не забудет вашей стойкости и отваги!

Иван Васильевич сделал паузу, которая позволила людям разразиться нестройными, радостными и благодарными криками. Выждав пару минут, Царь поднял руку, и установилась тишина. Он посмотрел прямо на меня:

— Ты, Гелий Далматович, первым узрел признаки прихода лютой болезни. Твои знания и заслуженное к тебе почтение людей помогли сдержать хворь и вылечить множество тех, кто в ином случае умер бы. Покуда в иных странах и на других берегах творится хаос и царит смерть, ты смог навести и поддерживать порядок. Ты и люди, что рука об руку с тобою в порту лицом к лицу саму смерть встретили, спасли нашу армию и наших людей. Они живы лишь потому, что вы остались там, откуда другие бы сбежали.

На сей раз во время паузы растроганный народ молчал, а лица и наполнившиеся слезами львиной доли людей глаза выражали благодарность Государю за признание значимости нашего карантина. Не зря рядом со смертью в четырех стенах куковали, молясь и надеясь на то, что болезнь пройдет мимо. Почти для всех это испытание стало тяжелейшим в жизни.

— Те, кто прошел карантин, — это слово уже освоили все, в том числе Иван Васильевич. — Тот очищен. Кто стоял до конца — тот под Царской защитой. Вы победили. Ура!

Нестройное, но громкое, полное простого человеческого счастья — всё закончилось, и сам Царь вон какие приятные вещи говорит — громкое «ура» накрыло Кафу и устремилось в самые небеса. Дав нам и другим порадоваться, Государь вновь воззвал к тишине поднятой рукой:

— Помним мы и тех, кто пал в битве с лютой хворью. Вечная им память. Помолимся за души их, братцы.

Молитву начал Сильвестр, и спустя пару пропетых предложений ее подхватила вся Кафа. Вечная память ушедшим, и простите, что в трусости своей не дал вам главное: надежду на выздоровление.

Главной проблемой зимовки в Крыму была не царящая в воздухе сырость, не температура чуть ниже нуля, не «снегодождь» и вообще ничего из того, что может предложить природа. Не было и голода — припасов полно, и кушали все отлично, в отсутствие боевых и прочих нагрузок даже набрав вес. Главной проблемой была скука. Воевать не с кем, зимовья давно построены, и даже развлечься встречей торговцев и просмотром привезенных товаров с покупкой оных было невозможно: чума продолжала свою поступь по Европе, и останавливаться не собиралась даже несмотря на сформировавшийся после волны смертей «коллективный иммунитет» в отдельных городах. Венеция, например, вымерла на две трети, и насытившаяся чума оттуда ушла.