Ну а теперь, после эпичнейшей череды побед, в которых мне довелось поучаствовать, нового Палеолога заметили. Уверен, что в немалой части писем я найду приглашения переехать. Так, с кого бы начать… Это че за язык вообще? Вроде французский…

— Гришка, толмача французского мне организуй! — велел я помощнику.

Здоровенный уже лоб, блин, доспехов на такого не напасешься — их «на вырост» ковать дело такое себе.

Толмач оказался французским наемником. Не «трофейный», а из старой гвардии: его отец прибыл служить еще Ивану III, а сын продолжает семейное дело. И русским, и французским, и латынью двадцатитрехлетний Жак владеет идеально:

— «Мое имя — Гийом Постель»… — начал читать он.

— Знаешь такого? — спросил я.

— Не имел чести быть знакомым, Гелий Далматович, — не оправдал Жак надежды.

— Пес с ним. Читай далее, — успокоил собравшегося было уходить переводчика.

Содержимое письма оказалось в высшей степени мутным в худшем понимании этого слова. Наполовину состоя из цитат из Библии, письмецо предлагало мне склонить Государя и самому подключиться к «делу всей жизни» Гийома: объединению Христианства. Прости, француз, твою мечту разделяют многие люди, но меня среди них нет: сие возможно только через большую кровь и физическое устранение иерархов обеих ветвей. А потом придется долгое время промывать мозги всем, кто думает неправильно. Репрессивного аппарата размером со всю бывшую территорию Римской Империи плюс остатки Европы и Русь у меня нет и не предвидится.

— Пиши ответ, Жак, — выдал я французу бумагу с пером и чернилами. — «Доброго тебе здравия, уважаемый Гийом Постель. Пишет тебе раб Божий и верный холоп Государя Всея Руси, Царя Иоанна Васильевича. Спасибо тебе за письмо. Вынужден отказать: католики давно утратили благодать, но в гордыне и алчности своей искаженную, нечистую Веру крепко в руках грешных держат. Не нужно объединять ветви Христианства, ибо ствол древа сего есть Православие».

Коротко и ясно. Занятно, кстати — ни единой потревоженной печати на свитках мне адресованных нет. Не читает Государь и люди его переписку мою. Да вообще ничью без согласия владельца не читают — нету сейчас понимания важности цензуры.

— Так, тут латынь… — взялся я за следующий свиток. — Читай, — передал Жаку.

— «Пишет тебе сэр Джон Ди, подданный и советник Ее Величества Королевы Англии», — представил Жак автора письма. — «На меня и весь Двор произвело неизгладимое впечатление ваше умение сжигать врагов дотла даже не вступая в сражение…»

Англичан Иван Васильевич за что-то сильно любит. Торговля — да, это отлично, но англофилия в моих глазах что-то вроде психологического заболевания: тянет людей ей подверженных в этот их Лондон, который в эти времена суть нищая столица нищего островного государства. Нет уж, уважаемый Джон Ди, секретами делиться с тобой не буду. Эх, не слил бы их Государь…

И еще письмо на латыни, с двумя печатями. Первая — всадник с мечом, вторая — орёл. Гербы Великого княжества Литовского и Королевства польского: эти государства еще не объединены в одно, но правитель у них уже общий.

— «Сигизмунд Август, Божиею милостью король польский, а так же великий князь литовский, русский, прусский, мазовецкий, жмудский, киевский, волынский и прочая. Мужу учёному, боярину Гелию Далматовичу Палеологу, что состоит при Дворе брата нашего, Ивана, царя Московского…».

— Вот собака! — не выдержал я. — Ишь ты, «князь русский и киевский»! Совсем поляк охренел, родовые владения Рюриковичей оккупировал, да сидит теперь, на самый титул Государя нашего претендует!

— Собака! — подтвердил Гришка. — Один Государь на Руси!

— Читай далее, — велел я вежливо выслушавшему ругань Жаку.

— «Походы ваши поначалу сказками небывалыми казались, а ныне уже вестями стали. Дворы наши — и Краковский, и Виленский — в великом изумлении. Слава и наследие Рима многим затмили глаза, но учёные мужи знают истину: Рим возрос на древнем греческом наследии».

— Льстит, собака, — оценил я пассаж. — Читай далее.

— «Как Государь христианский, не можем не радоваться мы поражению да позору общих врагов наших, иноверцев. От набегов буйных кочевников не только владения Князя Московского страдали, но и наши. Ныне повержены и растоптаны орды, и беспокойства всем добрым христианам станет меньше».

— Спору нет — приятно, когда кто-то проблему решает, пока ты во дворце бездельником сидишь, — фыркнул я. — Читай далее.

— «Как правитель земель граничных с княжеством Московским, Мы смотрим на воинскую славу его с иной мыслью. Сила, что столь стремительно выросла на Востоке, ныне стоит у самых пределов Наших владений. Мы не хотим войны, посему просим тебя, как умнейшего человека и урожденного Палеолога, воззвать к гласу рассудка Князя Московского, дабы пересмотреть должным образом границы владений и внести их в новый договор меж Нашими государствами».

— Чешется наследие Киевской Руси у Сигизмунда, отвалиться норовит, — развеселился я. — Читай далее.

Толку с тех договоров, если столкновение неизбежно? Я бы на месте Сигизмунда прямиком на Москву пошел, собрав все, что есть, дабы задавить крайне опасного врага. Но в Польше ныне феодальная вольница не нашей чета. Собрать вменяемое войско — дело долгое, вот и сидят без дела поляки, пока почти вся армия Руси вот здесь, в Крыму.

Еще немного поговорив о том, как хочется миром вопрос решить, Сигизмунд попрощался:

— «Писано в Вильне, в столице Нашего Великого княжества Литовского, в лето Господне 1556-е. Сигизмунд Август, король и великий князь».

— О, сигнал подал, — оценил я. — Ежели из Вильно пишет, значит приоритетно обращается как князь Литовский. Сосед готов к войне, получается. Но мне-то сие писать для чего?

— Не знаю, Гелий Далматович, — признался Жак. — Сие — дела королей и высоких бояр, а я всего лишь скромный конник.

— Каждый своим делом должен занят быть, — одобрил я позицию француза. — Так, где тут еще латынь… — принялся перебирать тубусы. — Держи, — передал выбранный Жаку.

Переводчик с поклоном, как положено, сломал печать и вынул из тубуса лист голубоватой бумаги. Фламандская.

— «Гильом, Божьей милостью Принц Оранский, и прочая. Достойнейшему и ученейшему мужу, Гелию Палеологу, Ближнему Советнику Светлейшего Государя Московского Иоанна Царя, приветствие и братскую во Христе благосклонность».

— О как, целый принц! — оценил я. — Читай далее.

— «Молва о подвигах твоих и Государя твоего Иоанна…», — принц не поскупился на добрые слова в честь нашего похода, а после перешел к главному: попытке найти в нашем лице и нашей Руси союзника для освобождения своих владений — Нидерландов, ныне находящихся под рукой короля Испании. Так-то, если карту вообразить, некоторый флот к Нидерландам стянуть у нас получится, но надо ли вмешиваться? Нидерланды скоро так и так станут свободными.

— Много всего накопилось, — вздохнул я, когда Жак закончил читать письмо. — Пойду к Царю, а ты, Жак, ступай куда хошь, на сегодня писем достаточно. Гришка, заплати толмачу за работу добрую.

Конь — зверушка огромная, выносливая, послушная, но, собака такая, капризная и хрупкая. Так и норовит сдохнуть или хотя бы копыто сломать! К счастью, мою смирную, белую кобылку по имени конечно же Снежинка, доля сия все время похода благополучно миновала, но сегодня, во время нашей с Царем, «избранниками» и малой дружиной конной прогулки по окрестностям Кафы, моя лошадка вела себя странно — беспокоилась, похрипывала, явно испытывала одышку, била копытом и пыталась посмотреть на свой живот. Лошаденка поди вынашивает. Надо будет пересесть на запасную лошадку, пусть Снежинка спокойно себе вынашивает.

— Ишь как нутро ей крутит, — заметил неладное Данила. — Худая примета, многократно такое видал.

— Все видали, — заметил его младший брат Никита.

— Сглазили поди, — предположил Курбский.

— Спаси и сохрани, — перекрестил Снежинку батюшка Сильвестр.