Часть здешних казаков вполне Православная, и от русской армии не бежала, а выгодно реализовывала провизию и подрывала физическое состояния войска продажей алкоголя. Грабежей не было — мародерство быстро разлагает моральное состояние войска, и Царь с командирами об этом знают. Грабежи и убийства — только по приказу. По лагерю время от времени происходила суета — истосковавшиеся по свежатинке и «релаксации» мужики обижались, что втридорога и хватает не всем. Часть казачков побили, но это — ничего, это часть бизнеса.

Между «текучкой» и дипломатией велась большая и вдумчивая работа при моем прямом участии. Враги со всех сторон заставляют Царя выпытывать из меня все, что только можно — а я и не против — и стараться готовиться к длинной череде военных кампаний как можно лучше. Колоссального масштаба план развития страны мы с ним и лучшими людьми Руси и разрабатываем. Во многом рамочный, во многом требующий многолетних экспериментов «на земле», во многом откровенно утопичный, но это — лишь начало. Жизнь щедро награждает тех, кто умеет ее планировать на десятилетия вперед. Верно это и для человеческих масс, объединенных государством. Плыть по течению, словно бездумная зверушка огрызаясь на раздражители, в нашем мире чревато. Исторический процесс жесток, и лучшее, что может делать правитель — быть его активным действующим лицом, ведя свою игру и заставляя других подстраиваться под свои правила.

Жаркий, влажный степной ветер нес в себе тяжелый, вызывающий тошноту запах крови и разложения. Запах смерти. Вся степь перед нами, насколько хватает глаз, вытоптана и усыпана голыми телами людей. Русских людей. Зажмурившись, я тряхнул головой, силясь прогнать увиденного белокурого мальчика с разрубленной пополам головой и лежащий рядом с ним, почти взявшись за руку, труп женщины с окровавленными бедрами и истыканной ножом спиной.

— Хуже зверья, — только и смог вымолвить алхимик Иван.

— Смотри, мудрец с призванием, — горько заметил Дмитрий. — Вот так вся Русь бы выглядела без соборности меча, что тебе так не нравится.

— «Не нравится» и «признаю необходимость» это разное, Дмитрий. Не обижай Ивана. Всем нам плохо, и на ближних горе вымещать никуда не годится, — влез я сквозь приступ тошноты.

Лидер не может себе позволить горевать и фонтанировать эмоциями даже в таких ситуациях.

В паре десятков метров от нас Иван Васильевич спешился и встал на колени. Следом опустились и мы с той частью войска, что могла увидеть происходящее. В стоящей тишине гудение миллионов мух было тошнотворно-громким, и тошнота только усиливалась от брезгливости, которая сотрясала все естество когда разжиревшая от мертвой плоти муха садилась на лицо.

— Смилуйся над душами убиенных сих, Господи, — перекрестился Государь и после этого мы затянули тихую молитву «за упокой».

Ему тяжелее, чем нам — все эти мертвые люди такими стали недавно, а до этого использовались степняками из Ногайской орды для торга. Уходите, русские, и мы вернем вам ваших их полона — такое было условие. Даже если бы отпустили кого степняки, то не всех, а то и вовсе кинули бы — слово, данное неверному, правоверный мусульманин держать ведь не обязан. Тем не менее, пара тысяч мертвых подданных тяжелым грузом легли на совесть Ивана Васильевича. Не спас, и потребуется долго повторять себе, что и шанса спасти не было, чтобы вернуть душевный покой.

Тяжело, но с террористами не разговаривают.

— Хоть похороним по-людски, — нашел Данила плюс в ситуации.

— Отомстим! Так отомстим, что такого во век более не случится! — погрозил кулаком на Запад Никита.

— Не сдержали бы слова ногайцы, — подумал о том же, о чем и я глава Посольского приказа. — Никого не отпустили бы, либо малую часть.

— Не бери на душу тяжести лишней, Государь, — с тихим участием в голосе наказал духовник Царя.

— Знаю сие, — отмахнулся Иван Васильевич. — Готовьте могилы, — велел «инженерным войскам».

Помогали им и дружинники с послужильцами, как и положено добрым христианам. Я бы тоже лопатой поработал, но жители «Центра» не оценят — пришлось вместе с ними идти за Государем на наш струг и к Девлет Гирею, так и прикованному на палубе:

— Ну что, Девлетка, стало быть устал ты от похода нашего? — запросил Иван Васильевич у хана обратную связь.

Вдруг «ожил» и готов дальше скрашивать досуг? Увы, Девлет Гирей ответил лишь расфокусированным, бездумным взглядом, скользнувшим по нашим лицам.

Страшно на самом деле — вот так, самого себя потерять.

— Устал, — вздохнул Царь. — Что ж, не стану тебя более мучать. Готовь висельницу, — приказал дружиннику.

Рационально — после такого тяжелого действа как похороны сотен невинно убиенных людей, из которых больше половины женщины и дети, нужно хоть как-то утилизировать гнев. Девлет Гирея на первое время хватит, а там и за самих ногайцев примемся — граница их земель в трех днях пути, и крымский хан принял только семьи с имуществом, за это велев мужикам-ногайцам дать нам «генеральное сражение».

По ту сторону границы, в Крыму, сейчас спешно готовятся к войне, стягивая к границам всех, кто способен держать лук или хотя бы отмахиваться палкой. Есть у крымского хана и немалых размеров артиллерийский парк, который точно подпортит нам нервы. Пара козырей на него имеется, но проверить покуда возможности не было. В любом случае гарантированно уничтожить всю артиллерию не получится.

За день до выхода нашего авангарда к месту, которое с большой долей вероятности занято степняками для «генерального сражения», мы встали лагерем на два дня, давая растянувшейся на многие десятки верст «змее» войска подтянуться. Все это время ногайцы пытались беспокоить нас обстрелами и пытаться выманивать отряды разъездов и части авангарда на засады — эта стандартная монголо-татарская тактика русичам известна веками, поэтому никто в погоню не ломился. Была в этом и проблема: степняки борзели, и даже парочка с Божьей помощью размазанных ядрами из пушек и залпами пришедших на подмогу стрельцов не помешала им пополнять ряды наших раненых и убитых. Последних, к счастью, почти не было — издалека степняки стреляли, а дружинники из разъездов добротно экипированы. Коней зато перебили или попортили — а это в данной ситуации повод прекратить страдания зверюшки — десятка два, эта мишень броней не защищена и крупна.

Покуда мы стояли, пластуны с разъездами считали врагов. К моменту, когда мы снялись с места и отправились к полю битвы — медленно, чтобы не опять арьергард и обозники не отстали — численность противника равнялась примерно семидесяти тысячам. Много! Очень много, и я только в этот момент начал осознавать, насколько кочевников дофига — Девлет Гирей сотоварищи у стен поместья с монастырем больше десятка тысяч голов сложил, еще не меньше такого же числа врагов поубивали бросившиеся в погоню войска, а здесь степняков вообще тьма! Впрочем, такое количество продиктовано лишь беспрецедентной ситуацией — решается судьба самой Ногайской орды, и она выгребла мобилизационный ресурс до дна.

Местность для сражения степняки выбрали сами, а мы были не против его разделить. Степная классика: обширная, слегка волнистая равнина-«падь» между двумя пологими, тянущимися на версты холмами. С Запада поле боя подпирает неглубокая, но широкая речка Сал — сейчас, когда лето перевалило за половину, ее русло не наполнено и на четверть. Удрать через нее в случае нужды можно, но медленно, иначе лошадь на камнях и в грязи поломает копыта.

Степняки заняли восточную гряду — с гряды нашей, Западной, он неплохо просматривается. Еще лучше он просматривается с трех наших главных козырей — давным-давно заказанный мною плотный, годящийся на паруса, шелк все это время потихоньку превращался в воздушные шары. Привязаны толстыми, продублированными веревками к телегам.

Ух мы и намаялись! Сам по себе шелк воздух пропускает отлично, поэтому пришлось экспериментировать с пропитками и способами укрепления швов. Смола, очевидно, не годится, каучука на данный момент в Бухаре — а значит с большой вероятностью и во всей Евразии с севером Африки — нет, и тем паче не было его и год назад, когда работы только начинались. Чего мы только не перепробовали, вплоть до субстанции из одуванчиков — пропитка из них получилась в плане герметичности неплохая, но тяжелая. Зато она пригодилась для укрепления валенок!