Дружинники взялись за дело, и толпа потихоньку рассосалась.

А так, собака, всё хорошо шло! Да что там «хорошо» — нашим походом можно проиллюстрировать выражение «лучше не бывает»! Что ж, за белой полосой нередко начинается черная, и сокрушаться по этому поводу бессмысленно: когда пришла беда, нужно не рефлексировать, а сосредоточиться на борьбе с нею. Так, погода прошлую неделю стояла спокойная, значит португальское судно совершило переход от Царьграда до нас примерно за недельку. Жить купцу (если не выздоровеет, на что шансов мало, прости-Господи) осталось несколько дней, бубоны у него зрелые, значит первые два-три дня плавания он даже не подозревал о том, что болен. В середине пути проявились симптомы, полагаю. Отсюда вывод — инкубационный период в виде тех самых определенных мной трех дней вполне нормален. Через три дня здоровых можно будет потихоньку выпускать, но если больных будет больше десятка-двух, карантин придется продлить. Ох, грехи мои тяжкие…

Выяснить в чем дело Государь отправил целого князя Курбского. И хорошо — мы с Андреем нынче друзья, а если бы вместо него пришел командир стрельцов, пришлось бы объясняться дольше. Народу вокруг к этому моменту лишнего не осталось, поэтому скрываться не нужно:

— Не подходи ближе, Андрей Михайлович! — попросил я, когда князь со своими телохранителями и свитой оказался в двух десятков шагов от входа в порт. — Купцы из Царьграда принесли с собою чуму!

Страшное слово прозвучало впервые, и если Иван мой догадался сразу, то дружинники перепугались впервые и начали судорожно креститься.

— Спаси и сохрани! — перекрестился и князь. — Уверен ли ты, Гелий Далматович?

— Никогда так сильно не хотел ошибиться, — признался я. — Но Черная смерть ныне здесь, в порту, и одному лишь Господу известно, кто из нас заразился. Порт нужно оцепить, никого в него не впускать и не выпускать.

— И тебя?

— Меня — особо, ибо я к чумному дурачку ближе всех стоял, — скривился я. — Пожалуйста, передай Государю мою просьбу дозволить мне временно править портом и донеси до него необходимость организовать оцепление. Скорее!

— Помолюсь за тебя, друг! — пообещал Курбский и пустил лошадь с места в карьер, отправившись доносить Государю.

— Крыс бить, братцы, при каждой возможности надобно, — обратился к дружине, чтобы перебить их страх иллюзией конструктивных действий. — Кусать себя не давать, так что с умом и сноровкою! Котов в порт НЕ ТАЩИТЬ — они чумою не хуже людей болеют! Обыскать все, засыпать норы, ловушки все какие найдутся расставить, а людишкам по складам запертым крепко-накрепко наказать то ж самое делать! Ежели укусят кого — отдельно страдальца запереть, да не забывать кормить да поить. Выпускать через три дня те ж, ежели не заболеет. Стоять!!! — пресек попытку броситься выполнять приказы. — Руки с мылом мыть минимум трижды в час! Дышать токмо через тряпицы такого вот вида! — вынув платочек из кошеля (до популяризации карманов руки пока так и не дошли) показал, что защищены должны быть и нос, и рот. — Повязки сии менять хотя бы раз в три часа! Одежду також менять каждый день, ношеную — в кипятке вываривать али дымами коптить. Вот теперь ступайте, и да поможет нам Бог! — перекрестил напуганных, смотрящих на меня как на единственную надежду, людей.

Спаси и сохрани, Господи! Переоденусь-ка и сам, да «ближнему контуру» с Иваном то же самое велю сделать.

Большое все-таки доверие ко мне питает Иван Васильевич. Не зря я репутацию свою приумножал, не зря новинками фонтанировал, не зря тысячи часов рассказывал Царю и «избранникам» интересности да полезности. Не только портом мне рулить дозволили, но еще и дали карт-бланш на все карантинные меры в целом. И очень хорошо, что припасов у нас минимум на два месяца полной изоляции хватит. Ежели, конечно, не шиковать, а грамотно ими распорядиться — так, чтобы люд был сыт, потому что голод организм ослабляет, что на руку любой болезни.

Запах уксуса за неделю стал привычным и уже не раздражал. Им пропитывали многое, включая льняные маски, закрывающие нос и рот. Выветривается быстро, приходится смачивать, но хорошо спасает от чумных микробов в воздухе.

Меня Господь от чумы уберег, но выпущенные грёбаным португальцем микроорганизмы делали свое черное дело. Сначала заболел алхимик Иван. За ним — трое моих дружинников, включая верного и дорогого мне чисто по-человечески Тимофея. Да все они мне дороги, никого терять не хочу — многие месяцы бок о бок жили, общими делами занимались, общались, и здесь никак душой не прикипеть не получится.

Цинично, но…

— «Господь кару наслал…»

— «Неужто за то, что от Цареграда Грек наш отказался?»

Такие, тихие и осторожные, но исправно доносимые моими людьми разговоры бродили по порту и, надо полагать, по остальному войску в первые дни. Потом, когда эпидемия набрала обороты, а до нас дошли новости о том, что в Цареграде чума лютует по всему городу, окрестностям и многим другим поселения Оттоманщины, разговоры стали вестись громче, приняв иной, полезный, прости-Господи, для нас смысл:

— «Отказался-то Грек, а гляди — чума его миновала. Государь — слыхали? — тож, слава Богу, здоров. Стало быть не их да нас грешных Господь покарал, а предателей Цареградских, от Веры истинной отвернувшихся».

Седьмой день карантина ныне. Мужикам я иное обещал, но обитатели тех складов, окруженных заборами «караван-сараев» и гостевых дворов, портовых казарм и сторожевых домов да пакгаузов с портовыми мастерскими — количество восстановленных и уцелевших после нашей атаки на флот Сулеймана построек в порту, слава Богу, позволило нам разместить двести шестьдесят человек, разделив их на плюс-минус десятки — мимо которых прошла болезнь с великой благодарностью ко мне радовались тому, что никто не гонит их из безопасного места. И серебро я им выдал, как обещал, но «сверхурочные» платить не стану — я им вообще-то жизнь спас.

Объясняться — ну как «объясняться», из-за разницы в ранге спрашивать с меня может только Государь, а вежливо просить — «избранники», просто очень сложно не рассказать сгорающему от болезни на глазах человеку, почему он должен помирать в грязном, сыром, холодном складе, едва-едва освещаемом проникающим через узкие, затянутые бычьими желудками окна светом. Точнее — в огороженном от здоровых (пока?) членов группы «сидельцев» закутке, где по соседству от купца Андрея, на тюфяке в метрах трех, метался и стонал в лишившей его сознания лихорадке шестнадцатилетний матрос с венгерского торгового судна.

«Красная зона», предназначенная для больных с жаром и бубонами.

Сказать, что Андрей плохо выглядел — ничего не сказать. Воняющий уксусом, дымом дающего скудное тепло очага и болезнью воздух наполнял его легкие едва ли на треть. Добротный некогда тюфяк насквозь пропитался потом, рвотой и кровью.

Рубаха из дорогого белого полотна потемнела и затвердела от засохших выделений. Это — единственная одежда, которая на нем имелась.

— Тафайте, — велел слугам пришедший со мной и парой телохранителей лекарь Ганс Краузе, низенький упитанный лысый тридцатипятилетний мужик, вполне годящийся в качестве иллюстрации понятия «преуспевающий бюргер».

Пара слуг, Петр и Федор, отточенными до автоматизма движениями подняли бедолагу-купца, сменили тюфяк, уложили на него кожаную «пеленку», сняли верхнюю одежду и принялись мыть Андрея теплой кипяченой водой и мылом. Купец от движений немного ментально выбрался из болезни и хрипло, тихо, с отчетливой безнадегой в голосе произнес, глядя на меня слезящимися, красными глазами:

— Помираю я, Гелий Далматович.

— Может помрешь, а может и нет, — ответил я. — Сей добрый муж, — указал на немца. — Хороший лекарь. Он бубоны твои вскроет и промоет, поможет телу твоему от грязи избавиться. Бульоном тебя кормим — он от обезвоживания спасает и силу телу с болезнью дает бороться. Молись, Андрей, и мы все за тебя помолимся — ежели будет на то воля Божия, жив останешься, да детям, внукам и правнукам рассказывать будешь, как саму Черную Смерть победил.