Второй час смертоубийственной возни подходил к концу, вновь в штатном порядке заработали отдохнувшие пушки, а центр сражения переместился чуть выше по склону вражеского холма, что очень воодушевило Государя и остальных жителей «центра». В этот момент я наконец-то увидел то, чего так долго ждал: дымы над полем боя верхушками наклонились в сторону врага. Заскучавшие, но не бросившие бдеть мужики из команды обеспечения шаров тут же взялись за веревку и потянули телеги-«утяжелители» вниз с холма. Я не забыл помолиться за то, чтобы они не умудрились задавить себя и других. Корзины шаров опасно качались, экипажи хватались за веревки и отчаянно ругались на «наземников», но дальше этого проблемы, слава Богу, не пошли.

Шары благополучно достигли середины поля битвы. Ровная поверхность под колесами «якорей» позволила полету выровняться, и вторые номера экипажей принялись орудовать флажками, передавая новую информацию — теперь им видно больше. Ну а нам из центра не видать — далеко очень, одно неразборчивое мельтешение. «Якоря», как и положено по инструкции, остановились в полуверсте за спинами пехоты — та самая «живая стена», согласно Дмитрию. Сам он среди конников с другими моими дружинниками и пачкой боярских детей общим числом в четыре тысячи конников сейчас по плану обходит поле битвы с Востока — «засадный» полк Русь применяет уже давненько. По плану они должны ждать одного из двух моментов — либо взятия «высоты» нашей пехотой, либо атаки шаров, которую прекрасно будет видно с любого расстояния.

Веревки «травились» как надо, и шары продолжили свой путь. Высоко над землей висящие веревки татарвой были ожидаемо проигнорированы, а шары сами по себе, с учетом не прекращающейся уже второй час «подкормки» огненными горшками, вызвали в рядах противника панику — татарва сломя голову сваливала от траектории шаров подальше.

Шары в наших глазах превратились в маленькие точки, по флангам монголам ударила свежая порция нашей кавалерии, новые пехотные отряды добрались до места сражения, и это все позволило продвинуть «линию фронта» на середину вражеского склона.

А там, в далеке, на самом краю доступного сощуренным глазам поля зрения, белели крыши шатров вражеского «центра». Выброшенные крайним правым шаром кувшины с огненной смесью не были видны, зато поднимающийся над шатрами дым виден был очень даже.

— Кто сие отважные воздухоплаватели? — проявил интерес Иван Васильевич.

— Командир и пилот-огневик Фёдор Кузьмин, кузнец и литейщик из-под Твери, — представил я Государю первых героев авиации на Руси. — Связной, наблюдатель и бомбардир — отрок семнадцатилетний, Григорий по прозвищу «Сокол». Третий сын сокольничего Захарьиных-Юрьевых.

— Награжу, — заявил Царь своему секретарю, и тот занес намерение в книжечку с расписанием.

Тем временем стойкость ногайцев стремительно заканчивалась. Ополовиненный личный состав не видел реальных результатов принесения таких жертв, зато всюду видел заживо сжигаемых людей, падающее с небес пламя, свистящие над ухом ядра, а еще — пожар там, где сидели самые уважаемые люди орды.

Финальным ударом по степнякам послужила атака «засадного полка», обошедшая основные очаги фланговых сражений и ударила почти в ничем не защищенный «нос» тыла, несущим смерть тараном несясь прямо к горящему центру лагеря. После этого степняки утратили организованность и бросились бежать во все стороны.

— Победа, Слава Богу! — перекрестился Иван Васильевич.

Похороны девяти тысяч человек — тяжелое дело, даже если в нем принимает участие вся остальная армия. На самом деле чуть больше, и простят мне покойные такое округление. Признаюсь честно — я морально готовился к потерям гораздо большим, поэтому испытал совсем неуместное облегчение, когда услышал финальную цифру — казалось, что в двухчасовой рубке полегла чуть ли не половина всей пехоты. Большая часть погибших оказалась тупо затоптана, а вот в моменты, когда дело доходило до рубки, преимущество в выучке и экипировке сильно влияло на боевые качества отдельных «юнитов».

Государь велел основать здесь, на «нашем» холме, крепостицу-город, а братские могилы рядом с ним «вечно хранить в почете и уходе». Здесь же в будущем появится памятник в честь уничтожения Ногайской орды. Удивительно: я даже не предполагал, что мне доведется поучаствовать в демонтаже целого государственного образования, пусть и кочевого.

Степняков полегло столько, что хоронить или даже сжигать их значит залипнуть здесь на неделю, что совсем не сочетается с нашими планами — доверим дело самой природе, и к моменту, когда здесь начнет строиться крепость и селиться первые жители, степь уже затянет свои раны, оставив лишь костяки и редкие, пропущенные трофейными командами металло-керамические изделия.

Объем и суммарная, на выпуклый глаз прикинутая стоимость трофеев радуют Царя — в районе МИЛЛИОНА серебряных рублей. Примерный доход Государевой казны за прошлый год — Иван Васильевич, когда я об этом спросил, удивился от самой идеи считать какой-то там государственный бюджет в рублевом эквиваленте, так-то все учтено и сосчитано, но не настолько удобно — вышел под двести тысяч серебром. Это уже с учетом доходов от контроля Казани, а теперь вся Волга и север Каспия будут работать на бюджет. На данный поход, опять же на выпуклый глаз, потому что считают сейчас конкретный продукт, а не его рублевый эквивалент, потрачено под полторы сотни тысяч. Это на данный момент. Короче — Русь сейчас, с учетом «выкупа» с Астрахани, в исполинском плюсе, а когда задушим крымчаков… Ох, как бы инфляция не разыгралась от резкого вливания в экономику Руси безумного объема ништяков — понимания инфляционных процессов в головах власть имущих сейчас как будто и не существует.

Вклад мой в нашу славную победу представители воинской аристократии во главе с Иваном Васильевичем считают не столь важным, как базовые военные действия — я с ними не согласен, но не лезу, в свою очередь понимая, что без пехоты, конницы и артиллерии всего этого бы не случилось — но достаточно весомым, чтобы удовлетворить мой запрос на взятие положенной долей трофеев мастеровыми и образованными людишками, доселе служивших ногайцам за страх — если пленный — или за деньги — если честно нанят. Исключение — артиллеристы и оставшееся целым их имущество, их забрал Государь.

Парк артиллерийский достался нам пестрый и частично достойный мест в музее, но никак не в действующей армии. Богатый ассортимент пушек со всей Европы дополнялся оттоманскими и отечественными образцами. Нашлась даже безнадежно устаревшая, но исправная каменная бомбарда полувековой давности изготовления!

Командовал всем этим добром наемник-итальянец, высокий темнокожий сорокалетний мужик с подчеркнуто-хорошо подстриженными волосами и бородой, умными, без малейшего страха и с огромным любопытством взирающими на мир глазами и одетый в богатый камзол. Грязен при первой встрече был наемник, но после разговора с царем, воеводами и вечно тусующимся рядом с главнюками мной его отмыли и поставили на довольствие.

Антонио ди Феррара, артиллерии капитан, проторчал в степи добрые полгода, и к своим прежним нанимателям питал понятные эмоции. Опытом взаимодействия носителя передовых артиллерийских премудростей с малообразованными кочевниками он щедро делился с нами на смеси кривого русского, идеальной латыни, неплохого немецкого, а ногайского диалекта Антонио выучить не успел или не захотел — работать с нанимателями ему приходилось через толмачей, и это только усугубило многочисленные проблемы:

— Salve, Царь и Государь! Вы позволите говорить? Я Антонио ди Феррара. Artifex bombardarum. Мастер пушек. Или… как вы тут говорите, бомбардир. Этот… этот упрямый осёл мурза, который меня нанял… Deus meus! — с характерной для итальянцев экспрессией Антонио воздел руки к куполу шатра. — Он думал, что артиллерия есть похож на табун лошадей. Купил и поскакал! Ave, Maria! Это не парк, а musaeum horribilis! Опасный бомбарда магометан с раздутый брюхо! Кривые литовские sclopetus! Трещины повсюду, негодные обручи не могут им помочь! Я говорить им, что это для стрельба по птицы, не для война! Но кто слушает старого Антонио?