Отдельно я приготовил соусы. Первый — «зеленый», из кинзы, укропа, зеленого лука, оливкового масла и капельки винного уксуса. Освежает не хуже холодненького огурчика в жаркий день! Второй соус — «золотой», из топленого сливочного масла с куркумой и зирой. Идеально сочетается почти с любой рыбкой. Соусы на стол подаются в маленьких пиалках, кои ставятся перед каждым едоком, как бы приглашая его самому довести предложенные блюда до желаемого идеала.

Все меню целиком я назвал «Волга и Каспий встречают Великий Шелковый путь», что было очень хорошо воспринято Царем и «избранниками» — вчерашние рассказы Государя и купца живы в памяти, и географическая наша близость (мнимая, тут сотни и сотни верст!) к таким эпичным штукам способствовала нужному расположению духа.

Спустя три послеобеденных часа, проведенных за неспешными беседами в Центре, Государь отправил главу Посольского приказа на переговоры с городом. Список требований очень длинный, включает в себя подавляющую часть мыта, кою надлежит впредь отправлять в казну, огромный список видных людей, которые добровольно или под принуждением (мир жесток) помогали Девлет Гирею организовывать и спонсировать поход по мою душу для суда и исполинский единоразовый платеж Государю за то, что он был вынужден беспокоить себя и войска приходом сюда.

Документ оформлен закачаешься — в нем очень подробно прописаны приемлемые способы выплаты «контрибуций», расписаны таможенные тарифы нынешние и будущие (будущие чуть меньше, Царю нужна любовь торгового люда в этих краях — по крайней мере так я ему сказал, после чего тарифы и было решено пересмотреть), оформлены гарантии собственности для не включенных в список преступников людей и многое, многое другое. Государственная возня уже в эти времена бюрократизирована донельзя — тяжело людям друг с дружкой работать, приходится каждый чих прописывать в документах.

Времени подумать Государь дал Астрахани совсем немного — до темноты. Разумеется, предложение принято не было, и ровно в полночь было решено начать то, что у меня язык не повернется назвать «штурмом».

Небо в этих краях прекрасно. Я вижу в этом одновременно величайшую несправедливость — севернее и небо не настолько усыпано яркими звездами, и холодно — но и дарованную Господом возможность тренировать смирение. Кроме того — любить великолепную климатом и лишенную изъянов Родину (таких нет, кстати) легко, а ты попробуй полюбить заснеженные пустоши! Вот где проходит грань между настоящим человеком и тем, кто живет по принципу «Родина там, где жопа в тепле». Может и хорошо, что мама меня в свое время увезла — нужно было пожить на чужбине, чтобы вернуться и понять, насколько дома хорошо.

На фоне усыпанного далекими светилами неба наши «фонарики» были почти невидимы. Восемь штук запустили, в полном соответствии с ультиматумом Государя, который так и прописал в переданных астраханцам бумагах — «город будет подвергнут сожжению». Глядя на неспешный путь начиненных горящей смертью фонариков, я изо всех сил старался прогнать очевидную мысль: «там, за высокими стенами, сотни женщин, стариков и детей». Гордыня сие — даже без огня моего на Астрахань пришло бы русское воинство, и только очевидцы, показания которых в истории не сохранились, знали, какими потерями среди нон-комбатантов обернулась эта операция.

Был такой Оппенгеймер, куратор изобретения атомной бомбы. В интервью так о себе говорил — «я стал смертью. Разрушителем миров». Не видел погрязший в гордыне и покаянии им продиктованном очевидного: ядерное оружие на долгие десятки лет прекратило в Европе большие войны. Разве не стоило оно того? По-моему стоило, при всей очевидной глупости ученых, которые вручили страшнейшее оружие в руки начальникам центра мирового империализма, надеясь, что его не захотят применить.

Лично я надеюсь, что жертвы здесь принесенные послужат делу скорейшего укрепления Руси и снижению желания воевать с ней у соседей. Для меня жизни соотечественников всегда были ценнее жизней чужаков, и вот об этом я и собираюсь думать как можно чаще. Цель оправдывает средства не всегда, но за своих я знаю: лишнего не хотели никогда. Сейчас здесь торговый коридор, затем — у Черного моря, на Севере — Рига, и на ближайшие десятилетия сего хватит. Клянусь все свои риторические и практические таланты применить, чтобы убедить Государя не тонуть в великодержавных амбициях, отправившись покорять Европу. Не может себе этого позволить Русь, даже с огнем греческим, великой бедой для нее обернутся попытки проглотить больше, чем она способна переварить.

Увидеть реакцию защитников стен на фонарики из-за расстояния я не смог, но, судя по тому, что светлые пятнышки благополучно стену миновали и поплыли вглубь города, попыток сбить средство доставки огненной смерти предпринято не было. Параллельно размышлениям и просмотру пути фонариков, я не переставал отсчитывать секунды. «Таймер» у нас примерно на четыре минуты, и три с половиной уже истекли. Сейчас, сейчас…

Первая вспышка случилась на двести тридцать второй секунде, через метра три после стены. Огненный всполох в небе разделился на мириады огненных капель, которые попадали вниз, оставляя за собой огненный шлейф. Если абстрагироваться от того, что все это летит на людей и плоды их труда, зрелище очень красивое.

Вторая вспышка — левее метрах в пятнадцати, на двести сорок седьмой секунде, а я попытался абстрагироваться иначе: через ощущение, прости-Господи, хорошо проделанной работы: учитывая уровень доступных мне технологий, прикидку расстояния «на выпуклый глаз» (сие выражение нынче у всех мастеровых Руси в большом почете, снова я обогатил родной язык его же наработками из будущего) и не самую надежную и прогнозируемую движущую силу в виде ветра, расчеты можно счесть идеальными.

— Гладко сосчитали, Гелий Далматович, — шепнул мне подумавший о том же самом алхимик Иван.

— Гладко, — согласился я.

Так же, шепотом, словно боясь нарушить нависшую над завороженно глядящим на применение нового средства массового поражения русским войском. Молчат мужики, многие крестятся — знают, что нет большей беды для поселения этих времен, чем пожар. Молчали и мы, «жители» Центра, ныне расположенные на сформированной воинами пустой площадке в форме неправильного круга. Покосившись на вглядывающегося вдаль Ивана Васильевича, я ощутил неприятные мурашки вдоль позвоночника: скорее всего эти пляшущие в темных глазах отражения далеких огненных вспышек инфернальными мне лишь показались.

— Великая сила, — завороженно прошептал князь Курбский.

— Древняя сила теперь в руках Государя, — очень громким, таким, какой невозможно не услышать, шепотом заметил Алексей Федорович Адашев.

Постельничий Государя и глава Челобитного приказа отличается повышенной тягой к подхалимажу.

Фонарики тем временем начали вспыхивать один за другим, обрушивая на город свое содержимое. Тишина в русских рядах и промежутки в давненько уже бьющих набатах Астрахани позволили услышать обрывки неумолимо начинающейся вместе с пожаром паники за стенами — крики, звуки ударов железа о железо, а видимые в свете факелов защитники стен частью попросту свалили, то ли получив приказ, то ли поняв, что семьи и имущество «в тылу» нифига не в безопасности. Служебные разбирательства из-за покидания постов где-то там, в кажущемся далеким сейчас будущем, а колоссальная проблема — вот она, перед носом, и даже со стен можно почувствовать ее жар.

Над Астраханью поднималось зарево, звезды на небе скрыли многочисленные дымы. Кувшинчик — как мера, фонарик кувшина не поднимет — горючей смеси, которую невозможно потушить, упавший на деревянный в массе своей, изобилующий крытыми соломой и сухой дратвой крышами, даже в единичном экземпляре может наделать дел, а чего говорить о восьми, покрывших пламенем большой кусок территории, оканчивающейся где-то близко к центру?

— Готовы, Гелий Далматович! — раздался позади меня отчет командира ответственных за «зарядку фонариков» мужиков.