Зарабатывают и простые жители — люди наши истосковались по крышам над головой, поэтому все свободные «койко-места» оказались разобраны и оплачены. Конфликты были, как и всегда, когда сталкиваются носители разных менталитетов и люди с дурными характерами, но виновные были наказаны, а в целом запрет на грабежи и ущемление местного населения соблюдается. Когда мы уйдем, на руках у черкесов останется огромное количество бабла, и они еще своим внукам будут с мечтательной дымкой в глазах рассказывать о тех двух неделях, что здесь простояла богатая армия русского Царя.

Идеология, культура, видение будущего — все это хорошо, все это в качестве «мягкой силы» тоже годится, но основа, благодаря которой Запад в мои времена доминировал десятилетиями — это уровень жизни. Голливудские фильмы зрелищные, интересные, но любви к Америке сами они не прибавляют. Ее основа — лейтмотив «в нашей стране ты сможешь жить лучше, чем в своей». Если бы мы пришли сюда и не дали местным ни копейки, хрен бы наша армия усилилась (пусть и в пределах погрешности) черкесами, которые тоже захотели обрести наличность в карманах. Без денег не подкупил бы князь наш марионеточный сомневающихся, а на одном репрессивном аппарате далеко не уедешь: нужны подпорки в виде уважаемых людей, кровно заинтересованных в стабильности.

Помню, как народ в мои времена обожал кидаться гневными комментариями в тех, кто хвастался личным успехом. Гнев народный понятен — самодовольные обезьяны, особенно если деньги у них из весьма мутных источников берутся, никому не нравятся, но на противоположной стороне весов подразумевается страна, где невозможно разбогатеть и пользоваться плодами своего успеха. Я в такой жить никогда не хотел и уже не захочу. Возможность жить красиво и даже роскошно по моему мнению и является основой «мягкой силы», а все остальное служит лишь укреплению этого стержня.

Эх, красиво это все звучит, да только жизнь коррективы вносит всегда! Не обошлось без так сказать мины под местное общественное мнение на наш счет: как и во всех иных поселениях на нашем пути, местные испытали мощный удар по своей картине мира. Мало того, что холопы русские изъявили настойчивое желание покопаться в срамных да компостных ямах, а еще — в кучах мусора и древних скоплений нечистот на «ничейной» земле, но еще и были готовы за такую возможность платить! Платить крайне скромно, но сам факт — КТО-ТО ГОТОВ ПЛАТИТЬ ЗА ПРАВО ПОКОПАТЬСЯ В ЧУЖОМ ДЕРЬМЕ! Это чего там такого ценного есть? Ух, загадочно! Уверен, многие после нашего ухода ринутся смотреть, чего в яме теперь не хватает и придумывать, как бы самим с отходов выгоду поиметь. Копайте, товарищи, я охотно выкуплю всю селитру отсюда и до Урала!

Ну а что поделать, запасы огненного зелья обоих видов, жидкого и порошкового, нуждаются в непрерывном наращивании, а иначе в походе селитру брать неоткуда — только отсюда, да с пещер и природных очагов по пути. Не обошлось и без попытки создать некоторую автономность: у нас переносные компостные «ямы» имеются, как раз для этого. Вонища стоит такая, что плетутся грустные их «операторы» (компенсирую большими зарплатами чисто из человеколюбия) в самом-самом конце, перед старающимся не приближаться арьергардом. Смесь навоза, извести, золы и земли, которую надо время от времени перемешивать и поливать мочой просто не может не вонять так, что дикое зверье наполовину разбегается в панике, а наполовину наоборот, словно зомбированная идет посмотреть от кого это так удивительно пахнет.

Но вернемся к турецкому посланнику: одетый в роскошный, вычурный темно-зеленый кафтан и белую чалму османский чавуш — представитель Высокой Порты — говорил на щедро сдобренном акцентом, но добротном русском языке.

— Султан Сулейман, Повелитель Двух Материков, Тень Аллаха на земле, шлет тебе, Великий Князь, своё слово, — кастрированный в речи чавуша титул Ивана Васильевича на контрасте с титулом султана выглядел и являлся оскорблением. — Воины твои топчут земли, что находятся под защитою Порты. Дымы твоих войск оскверняют небо над Крымом.

Иван Васильевич слушал посланника расслабленно откинувшись на спинку походного трона и постукивая пальцами по рукояти своего табельного меча, тем самым проецируя смысл «не боюсь, готов биться».

— Законный правитель Крыма, Мехмед Герай…

Девлетка-то «всё», вот и короновали быстренько его сына и прямого наследника. Лет двадцать пять ему сейчас вроде, и горит не только земля под ним от внешней угрозы, но и сердце его — жаждой мести за так нехорошо разбившегося об меня и монастырские стены отца.

— … Под защитой пушек Кафы. Стены, кои строили еще мои предки-генуэзцы крепки, их охраняют верные янычары гарнизона. Ежели не повернешь назад и не вернешься в свою холодную Московию, на холмах перед городом тебя будет ждать не жалкая орда, а армия самого Султана! Сипахи и янычары с мушкетами стреляют дальше и точнее твоих стрельцов, ядра наших пушек…

— Зато у нас уды срамные больше ваших, — не выдержав, вмешался я в тонкую дипломатию.

«Избранники» и сам Государь грохнули и тут же устыдились похабщины, попросив прощения у Господа и осенив себя крестными знамениями.

— Должен ли я передать своему хозяину твои слова, Гелий Палеолог? — вкрадчиво спросил у меня посланник Султана. — С их истинным смыслом.

— С каким же? — неподдельно заинтересовался я.

— В своей гордыне да при увещевании собравшихся здесь уважаемых людей ты решил, что твое право наследования трона Константинополя весомее, чем у самого Повелителя Двух Материков?

Прикольно истолковал.

— Жители некогда великой Византии сами сделали свой выбор еще давно, когда охотно залезли под магометанскую пяту, — пожал я плечами. — Ее запачканный немытой потной жопой султанов трон мне от этого противен. Москва же и ее Государь, которому я верно служу — последний оплот самого духа великого Рима и единственный законный его Император. Большей чести я для себя не мыслю и не желаю.

— Значит нам не о чем с тобой говорить, — попытался меня обидеть чавуш и демонстративно отвернулся обратно к Ивану Васильевичу.

Я с улыбкой развел руками перед глазами очень таких серьезных, потому что мои слова восприняли как «программное заявление», и глядящих на меня с новым интересом «избранников» и откинулся на спинку кресла, решив больше не влезать — не о чем так не о чем.

— В Кафе вас встретят не только армия, но и флот в гавани! — закончил излагать суть посланник и спросил. — Могу ли я нести своему хозяину радостную весть о том, что вы возвращаетесь в Московию и не станете более претендовать на земли и жизни нашего вассала?

— Нет, — коротко ответил Царь. — Ступай с миром, добрый человек. Андрей, проводи гостя, — велел дружиннику ускорить прощание.

«Богатырь» кольчужной перчаткой взял возмущенно зашипевшего на родном языке посланника за предплечье и выволок из шатра.

— Армия и флот Султана — большая угроза, но и большая возможность, — тут же начал «брифинг» Иван Васильевич. — Митрополит и его доверенные люди многое о тебе писали в Царьград, Гелий, — посмотрел мне в глаза. — Когда мы разобьем Сулеймана, очень многие решат, что удача отвернулась от него… — он многозначительно замолчал.

Скривившись, я поднялся со стула и разыграл заготовку, опустившись на колени и ударив челом о притоптанную травку:

— Не губи, Государь, я тебе еще пригожусь!

Идите со своими Византиями нафиг!

Ох и много бесед тяжелых пережить пришлось в пути до Кафы, который скрасили два больших сражения с крымчаками, закончившихся полным нашим «огненно-артиллерийским» триумфом. Освобожденный полон, трофейные умелые люди и большой грабеж окрестных поселений да стойбищ — все это уже привычно.

— Тебе-то, Государь, оно хорошо, — в желании защитить себя я не побрезговал даже демонстративной «обидой» в голосе и мимике. — Я тебе помог на Юго-Запад державу твою расширить, пламя древнее в руки твои вложил, дорогу до самого моря Черного помог прожечь, дальше самого Сулеймана разобьем да удавим, а потом ты меня за это в яму с гадюками ядовитыми забросишь. Начнется там месиво кровавое, интриги, я буду брыкаться как смогу, а тебе оно радость да потеха: никто на Юг Руси покушаться не будет, покуда собою заняты. Решение сие разумное, но знай: ежели в Царьград меня сошлешь с глаз долой, я всё сделаю ради того, чтобы победить в битве за оскверненный трон, наведении порядка, а потом с флотом и армией Русь с Юга прогнать захочу. Ты — силен, Царь всея Руси, но не доводи до греха, лучше сразу меня как врага опасного удави.