И угрозами не побрезговал, да, и чем больше меня уверяли в том, что лишь заботой обо мне самом и вере в мою способность удержаться на Цареградском троне их уговоры продиктованы, тем больше добавлял того и другого. Задолбавшись, в какой-то момент я достиг откровенного юродства:
— Лучше прямо сейчас всё брошу да на север уйду, в монастырь поморский, авось до туда вы в алчности своей да желании отплатить мне смертью подлой от яда или кинжала собственного постельничего за добро и пользу великую не доберетесь, поленитесь.
— Ох и крепка Вера твоя, Гелий Далматович, — помогал мне изо всех сил Силуан.
Моему духовнику хватает мозгов осознать всю прелесть предлагаемых мне перспектив.
— Гниет мир наш, порядки вековые по швам трещат, всюду смута да неустроенность, — зачем-то давил на «общее» Сильвестр, духовник Государя и один из любимых кадров Митрополита. — Ты — природный Палеолог, кровь последних Василевсов. Последних хранителей извечного порядка. Стонет земля твоя под гнетом магометанских, ужели не чуешь ты ее зов?
— Чую желание под благовидным предлогом изгнать меня с Руси. Так, чтобы уж и не вернулся, — не проникся я. — Мир, батюшка, в полном порядке: просто сейчас огнестрельное оружие сильно изменило расклады силы, одновременно набрал мощь так сказать «глобальный Юг», меняется климат в то, что ученые умы называют «малый ледниковый период», а еще наши западные соседи по Европе сплавали через Атлантический океан и нашли там два исполинских, богатейших материка — ты же карту мою видал?
— Видал, — машинально подтвердил «загруженный» Сильвестр.
Карту мира я нарисовал по памяти, и без ложной скромности могу заявить — представление о планете целиком она в эти времена дает беспрецедентные. Но если нужна конкретика — речки там, горы и прочее — лучше обратиться к актуальным картам, изготовленным специалистами на местах.
— Не горячись, Гелий, — зачем-то продолжал меня уговаривать Царь. — Никто тебя одного в Цареграде не бросит. Дружина с тобою останется, стрельцы мои…
— Не губи, Государь, — скучным тоном повторил я.
— О тебе, дурачке, забочусь, — включил Царь «батюшку». — Ум у тебя многим иным правителям на зависть. Тесно тебе подо мною станет. Не сейчас, но потом. Свое тебе нужно, по праву природному предначертанное.
— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, — обогатил я великий и могучий еще разок. — Жители Царства китайского пусть и носители какого-то мутного языческого культа, но один их мудрец говорил, что вещи нужно называть своими именами. Прости, Государь, но могу я попросить тебя сказать как есть? Скажи — «Гелий, ты мне мешаешь, и я не хочу видеть тебя в своей державе».
— Не могу сказать сего, ибо о сем не думал! — грозно брякнул посохом о траву Государь. — Возгордился ты, Гелий, решил, что за меня думать могешь?
— По делам их узнаете, — не устрашился я. — Ты, Государь, с людьми твоими верными, которую седмицу меня в яму со змеями уговариваешь запрыгнуть с концами. Я просто пытаюсь понять, почему вам так хочется моей смерти?
— Не фарисействуй, — одернул Сильвестр.
— Быком жертвенным христианину на убой идти кроме как за Веру не пристало, — отмахнулся я.
— Так о том и речь, Гелий! — обрадовался батюшка. — Освободить Цареград от ига магометанского — неужто не подвиг духовный?
— Гарантированно освободить ценой своей жизни готов, — пожал я плечами. — Но класть голову в жалком подобии жалкой попытки все одно что знания мои не на пользу оплоту веры истинной пустить, а в землю холодную зарыть без толку. Грех большой, батюшка, и не тебе за него перед Господом отвечать.
— У тебя-то — и не выйдет⁈ — изобразил удивление Сильвестр. — Ты же Богом поцелованный!
— Ух и алчный ты, батюшка, — вздохнул я. — Призрак Царьграда глаза затмил, разум выключил. Забыл поговорку народа твоего? «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Нету там достойных освобождения — Патриархат с унижением мириться предпочитает да пятки магометанские лизать. Не подвиг сие их духовный, не смирение, а шкура своя да достаток им дороже Веры.
— Как места святые оставить? — ужаснулся он.
— Места те святы, где чистоту и крепость Веры блюдут, — фыркнул я. — Не имеют силы намоленной камни, вся она — в сердцах людских. Терпеть притеснения из-за слабости Веры и оправдывать сие испытанием Господним суть вранье себе, равно как и ваши слова о том, что лишь добра мне желаете своими уговорами в яму со змеями прыгнуть, — упорно закреплял я в головах оппонентов нужную мне метафору. — Еще раз прошу вещи своими именами называть.
В таком духе прошли первые недели осени и последние сотни верст нашего уже настолько привычного путешествия, что вся прошлая жизнь кажется каким-то прекрасным сном. «Прошлая» — имею ввиду «оседлая», а не та, что в XXI веке, та-то уже давно в розово-мечтательно-сентиментальной дымке окуклилась. Хочу ли я в свой старый мир? Уже и не знаю — как минимум при условии «вернешься в старое тело» крепко поразмыслить придется. Молодость моя нынче вот она, в походах воинских и с пьянящими голову перспективами! Только вот последние нужно вписать исключительно в границы Святой Руси, а то…
К счастью, все эти душные беседы почти не мешали мне ощущать огромную радость от любования красотами, а главное — узнавания. Вот по этому Керченскому проливу я и в прошлой жизни плавал! Что этим колоссальным горам половина тысячелетия? Плюс-минус полметра? Севернее, где Азовское море упирается не в скальную, а мягкую породу, берега отличаются изрядно — по крайней мере пока мы шли вдоль них, я узнать нифига не смог.
Ох и унылое плавание вышло! Азов в эти времена представляет собой кошмар любого морехода. Малые глубины в ветренную погоду обеспечивает частую «стиральную доску» из волн. Берега — те, что помягче — чуть ли не раз в пятилетку меняют свои очертания. Вокруг моря ежегодно появляются и исчезают ручьи и речушку. Даже само дно Азова неспокойно: время от времени из него бьют грязевые вулканы, часть которых обладает достаточной мощностью, чтобы организовать на поверхности островок. Островок, которого не было еще пару дней назад…
— Еще дед мой повторять любил, что в Азовском море нельзя верить даже самому себе! Глаза видят странное — летающие над водою корабли, далекие берега кажутся близкими, а любая отмель, что кажется далекой, может оказаться прямо перед носом корабля! Нельзя верить и памяти — там, где ранее корабли ходили многие годы, может словно из ниоткуда, за одну лишь ночь появиться островок… — делился с нами родовой памятью один из нанятых в качестве проводников рыбаков, гордясь честью постращать самого Государя всея Руси.
В Москву вместе с очередной партией трофеев отправились найденные нами и указанные местными костяки. Бивни и другие запчасти от мамонтов прямо из земли торчат, бери да музей организовывай! Организую, и других экспонатов туда постепенно наберу.
После пересечения Керченского пролива мы остановились больше чем на неделю, давая армии и обозам время перетянуться. Караулы и разъезды вокруг усиленные, и одно лишь время нужно благодарить за то, что Сулейманова флотилия не перехватила нас на переправе — сильно рассеянные, медленно и кучно ползущие, мы представляли собой легчайшую добычу. Тупо не успели османы добраться до Феодосии (собственно Кафа в эти времена). На тот момент не успели, а к исходу нашего недельного «стояния» как раз расположились в бухте и рядышком, начав высаживать десант из пехоты, кавалерии и пушек. Готовятся встретить нас в удобном для себя месте. Без моего участия русская армия разбилась бы о крепкие стены Кафы без всякого толку, но история сослагательного наклонения не терпит.
Пришлось разделиться — основная армия во главе с Иваном Васильевичем и воеводами, перерезав всех, кто не успел укрыться за стенами Кафы, встала лагерем перед городом вне зоны поражения вражеских пушек. Имитация осады и отвлекающий маневр. Я туда идти не захотел, продолжая изображать обиду на лучших людей Руси и совсем не изображая пользу, которую реально собираюсь принести. Такую, чтобы «огневые войска» больше ни одна падла не смогла назвать чем-то неважным!
