— Знаю что, как и зачем сделано было, но совесть грызет ужасно. Ничего, молимся с Силуаном, скоро пройдет, — ответил я.

— Знаешь, — кивнул Царь. — Но лишь то, что глаз, ушей да рук твоих касается. Да ты не стой, Гелий, садись, — указал на стул для посетителей.

Точнее — кресло, мягкое, с высокой, но в два раза меньшей, чем у «походного трона» Государя спинкой. Сев в него, я добавил в список достоинств еще и удобство.

— Спешу я, — понизив голос, Иван Васильевич положил руку на шнурок висящего на груди деревянного креста. — Семь скудных лет по ночам снятся. Людишки Господом мне вверенные от голода корчащиеся да мрущие. Зимы снятся — длинные, темные, лютые. Холод и мрак без конца и края… — Государь понизил голос, и я вздрогнул, впервые увидев в его глазах настоящий страх.

В этот момент я понял об Иване Грозном больше, чем за все время до этого. Он — Помазанник Божий, и в долг свой верит столь же истово, как в Бога в целом. Ответственность чувствует великую, груз этот ни много, не мало в миллионы человеческих жизней — нынешних подданных и тех их потомков, кому родиться из-за голодной смерти предка не суждено. Да, Царствие Небесное важнее Земного, но за последнее Царь несет всю полноту личной ответственности. Своим посмертием за Русь отвечает, и отсюда этот страх. Страх не справиться. Страх не оправдать ожиданий самого Господа. Страх потерять и пустить по миру то, что досталось ему от предков.

— Потому и жгу, Гелий! — посуровел он лицом. — Потому и ломаю! Не от жестокости — от спешки. Два года у меня. Два коротких, никчемных года, чтобы собрать запас, который на семь лет растянется. Сейчас — время изобильное, что мог — велел сделать, и сделано немало уже. Житницы казенные по городам строятся, зерном заполняются до самых стропил. Зерно беречь как зеницу ока наказано, не молоть, не продавать. Это — стержень. Другое — запас соляной, варщики нынче не щадя рук своих трудятся. От стужи велено людишкам поленницы казенные начать собирать, дабы в случае нужды великой и в особо лютые дни в лес заиндевелый не лезть, до смерти замерзая. Плуги твои, бороны — это сложно, но нужда в них велика. Не успел урожая ты пожать, но сказывают — добротный был, ибо земля аки пух была.

— Так, Государь, — подтвердил я.

— Кузнецам по Руси всей в большом количестве образки да чертежи переданы, и сейчас передаются. Кто сумеет — сумеет, а кто нет… — он пожал плечами. — Я не смогу спасти всех, но народ мой смекалист, трудолюбив да к трудностям сызмальства приучен. Верю — ежели не плошать, справимся. Все, кроме металла хладного да зерна, которого специальной долею изымать за так рука не поднялась, а посему покупать честно приходится, казны несметной не требует, а требует железного порядка, страха перед словом Царским и работы. Большой работы. Но казна — что вода в ладонях, всегда из нее серебро утекает, а обратно затекает ох неохотно, — Государь вздохнул. — Астрахань добро за своё коварство заплатила. А мы далее пойдем, в Степи. Нам нужны табуны, награбленное степняками серебро, там — людишки, которых к труду приставить нужно. Я сожгу степь, Гелий. Не из мести, хотя видит Господь — есть за что со степняков спросить, горя без меры они нам принесли. Потому сожгу, чтобы отсюда угрозы нам не было. Чтобы не мешали Русь крепить перед временами скудными. Чтобы ограбить их так, как они нас веками грабили, и добро это на пользу употребить.

— Тяжела доля твоя, Государь, — искренне посочувствовал я. — Всей ее не понять мне, но то, что вклад свой смертельный в дело наше общее вношу не смертоубийств да злодейства ради, а потому что так самой Руси нужно.

— Добро́! — улыбнулся Иван Васильевич. — Ступай теперь, да лишнего греха на себя не бери — мое решение было, и мне за него перед Богом ответ нести.

Струг неспешно нес нас на юго-запад от Астрахани. Сидя на палубе на скамеечке у борта, я на «плашете»-тонкой досочке писал ответ Софии.

«Любезнейшей супруге моей, Софии. Драгоценный свет очей моих, пишу тебе сии строки в краткий час покоя. С великой радостью встретил я весточку твою, и счастлив, что ты и маленький Ураз здоровы и молитесь за меня. Молюсь и я за вас, а значит Господь не оставит нас без своей милости. Астрахань приведена к покорности, Государь взял с нее богатый выкуп, усадил в город наместника, а весь вчерашний день мы имели счастье наблюдать за тысячами астраханцев, кои ощутили в себе готовность принять Истинную Веру».

О мрачной стороне завоевания лучше не писать — оно и Софии не надо, и сам лишний раз душу бередить не хочу.

«С поклоном и крестом люди покидали ворота и выходили навстречу Государю нашему. Милостью своей даровал он им жизнь и прощение. Астрахань ныне — Православный город, и так будет во веки веков», — а это на случай любопытных шпионистых людей, которые могут сунуть в письмецо нос на предмет моей Царю лояльности.

«Хранить покой города оставлен крепкий гарнизон из стрельцов и дружинников. Наместник царский — муж мудрый и твердый. Добычу войско русское взяло богатое — серебром, тканями, оружием и арматурою. Нашу с дружиною долю добычи я велел отправить в Москву вместе с Государевым обозом. Полагаю, некоторые ткани придутся тебе по вкусу, и я буду рад по возвращении увидеть тебя в новом платье», — добавил всегда уместный опосредованный комплимент и похвастался способностью добывать ресурсы.

«Хорошо ли учится Ураз?» — проявил внимание к пасынку, о котором супруга написала вскольз, побоявшись навлекать на Ураза лишнее внимание. Чужое семя все-таки, и немало отчимов детей своей жены если и не ненавидит, то хотя бы стараются убрать с глаз долой. Мне нормально — свадьба по расчету меня устраивает, любви хватило в прошлой жизни, а ни София, ни татарчонок ни в чем передо мною не виноваты. Будем строить нормальную семью на основах взаимной поддержки и конструктивного поведения. Не романтично совсем, но пару-тройку интересных мероприятий для эмоциональной подпитки Софии я по возвращении придумаю — довольная жена это основа гармонии в доме.

«Жалею, что не успел с ним как следует поговорить в те краткие и милые моему сердцу часы, что пробыл с тобою в Москве», — а это правда, мне же нужно знать возможности супер-лояльного в силу членства в моей семье кадра.

«Меня радует твоя просьба покинуть двор Захарьиных и переправиться в наши Мытищи для пригляда и помощи, но покуда не готов терем наш, лучше повременить: негоже Палеологам в землянке аки людишкам простым жить», — обломал засидевшуюся в доме Данилы Софию.

Чужая она там при всем уважении и расположении нашей родни. Свое, огромное и потенциально-обильное хозяйство со своими людьми вызывает у жены понятное желание переехать, чтобы быть полноправной «владычицей морскою». Не осуждаю, понимаю, и даже одобряю, но пока рано.

«Не переживай о нашем поместье — Клим и другие мои люди справятся в лучшем виде. Пусть знаем мы друг дружку всего год, а иных и того меньше, за время это пережили великие испытания и свершили великие вещи. Каждый из них положит за нас жизнь, и скорее отрубит себе руки, чем позволит себе забраться в нашу казну из собственной корысти».

Меня уважают, меня почти боготворят, во мне видят эпичнейшие перспективы для себя, а еще — все мои враги и те, кто предал меня, как немецкий алхимик, имеют свойство заканчивать в кратчайшие сроки. Ну его от греха — спокойной и честной службой получат они несоизмеримо больше, чем единожды решившись меня кинуть.

«Твои чаяния для меня важны, посему велю я в письме Климу ускорить стройку терема, хотя бы твоей его половины. Полагаю, не далее чем к осени вы с Уразом сможете переехать в нашу вотчину», — показал супруге ее значимость. Руля от семьи и бизнеса я ей не вручу, но готов слушать и искать компромиссы. Для этих патриархальных времен это уже колоссальный прорыв. А еще немного вранья — ответ Климу я написал раньше, чем жене, но ей об этом знать необязательно и даже вредно. Главное — суть не меняется.

«Возвращение наше в Москву, как тебе, полагаю, уже известно, откладывается до неизвестных покуда времен. Покорение Астрахани — лишь начало нашего похода. Ныне мы движемся к Крыму, и цель наша — не города с иными селениями, но сама Степь. Идем мы навстречу зною и пыли, дабы переломить степнякам хребет и надолго обезопасить здешние рубежи Руси. Вторая важнейшая причина продолжать поход — плодородные, богатые земли в теплых краях, кои станут великим подспорьем для того, что Государь ныне называет „продовольственным суверенитетом“».