Вот она, первая моя реально крупная ставка в новой моей жизни. Раньше я рисковал лишь деньгами и репутацией, а теперь на кону большой ущерб самой Руси. Читай — я ставлю жизни русских людей, прямых и любимых моих предков. Жизни, что мне даже не принадлежат. Принимаю ставку, и на Тебя Одного уповаю и сердечного прощения прошу, Господи!

— Лучше кушать пирог вместе, чем говно по одиночке, прости-Господи, — разыграл я приберегаемую аккурат для таких моментов фразу и перекрестился за бранную ругань. — Сам подумай — Данила еще из ТЕХ бояр, кто ритуал миропомазания придумывал.

А здесь я вступил на опасный путь — вся идеология Руси придумана не далее поколения назад. Смешно и одновременно страшно до ужаса: Государь Всея Руси, Царь Иоанн Васильевич — главный «верун» в свое Богопомазание, а вокруг него — те люди, кто знает правду. Еще одна цепочка: условный отец Никиты и Данилы, давно (даже в этом времени) покойный старикан сначала говорит своим сыновьям: «Сей отрок — Государь твой, Иван Васильевич. Его слушаться пуще меня, отца твоего родного, сам Господь велел».

Уверен, почти прямо так и говорил старший Захарьев-Юрьев, ибо сыновьям своим, как и всякий нормальный человек, желал только добра. С таким «майндсетом» им будет легче и приятнее строить карьеру. Завещав служить верой и правдой старшим Рюриковичам (а Захарьины-Юрьевы и сами Рюриковичи, просто не правящая ветвь), он гарантировал своему роду — самому главному, что есть у любого нормального человека опять же! — процветание. Но еще прикольнее было бы этот самый род на трон усадить — нереализованные амбиции с возрастом душат все сильнее и сильнее, по себе знаю — и появляется от этого в какой-то момент, когда старший сын — Данила — подрос жгучее, невыносимое желание рассказать потомкам, что сам присутствовал за тем самым «круглым столом», за которым ковался проект «Русь — Третий Рим». Что отделяет «глубины веков и заветы предков» от «ты придумал какую-ту хрень, братец»? Только системная поддержка «придумок» и два-три поколения, которых ими кормят…

— Что значит «придумывал»? — Курбский, ровесник Ивана, сиречь малолетка в моих глазах, недоумение изображал просто ужасно. — Ладно, неважно, — сработала в мою пользу истина нашего мира «молод ты еще»: от избытка эмоций Андрей решил просто забить. — Слушай, Гелий Далматович, — в его глазах мелькнула хитрая искорка. — А прав ты был тогда, когда говорил мне, что для «минимизации потерь», — показал, что запомнил мой новояз. — Надо «базовую» армию придержать, дать поработать артиллерии и Огню?

— Помню, — признался я. — Во второй битве с крымчаками ты так и сделал. Много мужиков пало бы за тот час, что крымчаки не знали, чего им делать.

— Голова у тебя — золото! — заявил Курбский. — Знаешь, как на Руси ныне говорят? «Грек идет, богатства несет».

— Спасибо на добром слове, Андрей Михайлович, — поблагодарил я.

— Все, за что берешься, в руках твоих спорится, — добавил Курбский. — Недаром Государь к тебе прислушивается.

Сейчас что-то предлагать начнет.

— Умище Государево — не моему умишке чета, просто у меня книг древних да тайных больше было, вот их и пересказываю, — поскромничал я. — И прислушивается ко мне Государь поменьше, нежели к старым и доверенным опорам трона своего.

«У тебя влияния побольше, княже, а я своё на ерунду разменивать не хочу».

— Славный поход у нас получился, — заметил Андрей.

— Славный.

— Да только слава-то вся Государю достанется, — тихонько заявил он.

— Отчего же? — удивился я. — В книгах для потомков написано будет, что войском командовал умелый воевода Андрей Михайлович Курбский, и сие же имя вскоре облетит весь мир, ибо Государям лучше иных известно, что сами они войском командуют не всегда.

— На Казань-то дважды без толку войска водил, — поделился обидой князь. — А на третий, когда все ошибки учли да соломку в пути выстелили, Государь с нами пошел — мол, без него мы аки дети неразумные без мамки.

— Обиду твою понимаю, Андрей Михайлович, — честно посочувствовал я. — Но такова доля наша, Царю Православному верой и правдой служить. Обижаться на Государя — все равно, что на самого Господа, али на громы небесные.

— Истина сие, — не будь дурак, согласился Курбский и продолжил гнуть свое. — Книги для потомков и прочая это благостно, да только слава на Государя после похода сего упадет такая, что мы аки тени муравьиные в жаркий полдень рядом с ним будем, совсем незаметны.

— Мнение дурачков сельских, прости-Господи, меня не беспокоит, а умный человек способен понять, что любой успех обеспечивается набором больших и малых подготовительных действий, — улыбнулся я.

— Истина сие, — согласился Курбский и с этим. — Но Государь…

— Прости, Андрей Михайлович, — надоел мне мутный разговор. — Но не нравится мне начало беседы нашей. Так она складывается, будто предложить ты мне чего-то хочешь.

— И хочу! — не смутился Андрей. — Только ты дослушай, Гелий Далматович, — обиделся и на меня.

— Извини, — снял я грех с души.

— Також и о другом я много думаю, — продолжил Курбский. — А ну как прав Государь в том, что я без него аки дитя без мамки? А ну как отвернулась от меня удача? А как проверишь? Этак, с такими победами, Государь во вкус войдет, и все иные кампании також лично станет возглавлять. Прошу тебя, Гелий Далматович, Государя уговорить, чтобы отпустил меня с дружиною и казаками Сибирь воевать. Туда-то небось, в студеные дебри, за далекие горы, Государь идти сам не захочет.

Тьфу, ты, блин! Я думал всё, заговор коваться начинает, а оно вон оно что — хочется молодому воеводе побед личных, чтобы славу на себя Царь не оттягивал.

— А сам не пробовал? — спросил я.

— Пробовал — не пускает, — вздохнул Курбский.

— Войн впереди ой много будет, а Государь у нас один. Не сможет сам всюду воевать, времени ему на иное не достанется, — предположил я.

— Да ты подумай, Гелий Далматович, — принялся уговаривать Андрей. — Сам же «компанию» задумал. Неужто самому тебе не спокойнее будет, ежели не абы кто Восток для Руси отвоевывать пойдет, а я, грешный?

— Спокойнее, — признал я. — Слышу в словах твоих логику и правду, — сделал комплимент. — Поговорю с Государем, но не сегодня, а когда момент подходящий будет.

— До Москвы путь не близкий, некуда спешить, — улыбнулся довольный результатом разговора Курбский.

Мальчишка.

— И зачем Господь нам тебя послал, Гелий? — горько и риторически спросил Государь на седьмой, финальный день нашего «стояния у Царьграда».

Щит на ворота уже прибит, флотилия наша увеличилась на треть, но треть сия — совсем не то, на что надеялся Царь.

— Хорошо видать рабом при магометанах жить, — продолжил он с отвращением в голосе.

Не возникло ажиотажа среди Православного люда Царьградского, и я совру, если скажу, что ожидал иного. Люди, у которых есть дом, семьи и стабильная, относительно сытая жизнь, переезжать за тридевять земель, особенно если земли сии в массовом сознании являются населенными песьеголовцами ледяными пустошами, не больно-то хотят. На данный момент переселиться решила лишь голытьба, которой здесь терять нечего, а там может быть и заживут лучше. Но даже их меньше трех тысяч, и это вместе с женами, детьми да стариками!

Основная масса переселенцев Православного вероисповедания, которой придется уйти с нами, своей судьбы не выбирали: тысяча мастеровых людей нам положена по условиям капитуляции Сулеймана, и шибко довольным никто из этих бедолаг не выглядел — так, пытались рассказывать, как они рады в истинный оплот Веры перебраться, но видно же, что это они от страха и неизвестности впереди. Да многие и языка-то русского не знают, благо греческим да латынью владеют, а после демонтажа обеих Орд у нас осело немало принявшей Православие татарвы, которая может работать толмачами там, где кроме оттоманского наречия «переселенцы» иных не знают.

— Утратили чистоту Веры местные давным-давно, — поддержал я разговор, потому что ко мне Государь и обращался, даром что в почти риторической форме. — И даже дальновидение со здравомыслием утратили: ох дорогой выкуп магометане тебе за Сулеймана заплатили, а с кого потом жилы тянуть станут, чтобы дыру в казне заделать?