Бегут крестьяне от хозяев нерадивых или с земли скудной. Человек с одной стороны к месту обитания привыкает, особенно если поколениями там жил, а с другой ищет где лучше. Желающие поменять свою жизнь к лучшему пассионарии нам нужны, потому что легкий на подъем и способный ко взвешенным рискам во имя перспективы человек как правило приносит больше прибыли.

— Церквушку бы, — скромно вздохнул Силуан.

Духовник мой регулярно напоминает об этом.

— Помню, батюшка, — смиренно повторил я то же, что и всегда. — Прости-Господи, но в церквушку зимовать все не поместятся. Молитва — дело важнейшее, да только кто молиться да в храм ходить станет, ежели все замерзнут да перемрут?

— Велика забота твоя о жизни земной твоей да людишек твоих, — улыбкой показал, что все понимает Силуан. — И знаю — помнишь о церкви, ибо и о душе не забываешь.

Резко выросший статус Силуана демонстрируется не только расправленными плечами, метафорической крепостью стояния на земле и — чего уж — тщеславии, которая заставляет бывшего посадского попа смотреть на окружающих свысока и со снисходительностью, но и в одежде. «Дизайн» тот же, церковный, со всеми потребными атрибутами, но качество пошива и материалы совсем другого уровня.

Подрясник из тонкой, темно-серой шелковой ткани. Подол и рукава оторочены тонкой полосой вишневого цвета бархата. Веревку на поясе сменил узкий черный кожаный ремень со скромной, медной пряжкой. Ряса (в данный момент не надета потому что жарко) пошита из плотной, но мягкой шерстяной ткани с шелковой нитью. Немного поблескивает на свету, и поблескивает дорого. Скуфья на голове Силуана фиолетовая, из бархата — она основной атрибут для демонстрации высокого положения. На ногах — простые, но предельно качественные сапоги из черного сафьяна.

Крест на груди батюшки медный, литой, с чернением. Старинный, Византийской работы — подарок самого Митрополита, которым мы все очень гордимся. Руки батюшки как правило заняты четками-лестовками из плотной кожи, которые помогают ему отсчитывать безмолвные молитвы. Ну или просто нравится ему четки перебирать. За поясом — складной псалтырь в кожаном переплете с медными застежками. Наряд в целом, даром что стоит очень дорого, призван передавать не столько богатство, сколько доверие к носителю от высокорангового боярина. Силуан — этакая живая связь между мной и Господом, и выглядеть должен соответствующе. Наряд его — не подарок мой, а знак моего уважения.

— Вот бы сейчас в поместье оказаться! — мечтательно потянулся «алхимик»-Иван. — Столько работы, столько чудесных открытий, а здесь лишь пыль дорожная, жара да безделие.

— Мирный ты человек, Иван, — не обиделся глава дружины-Дмитрий. — Не понять тебе радости от побед славных да дорог боевых. Погляди вокруг, — окинул рукой наш исполинский лагерь, где тысячи людей готовили пищу, чинили снарягу, общались, молились и в целом — жили. — Столько людей, и все одним-единственным делом заняты, друг дружке спины прикрывают, и повязаны войною накрепко да на веки вечные. Что сие, ежели не соборность?

Силуан навострил ушки, но в разговор не полез. Не стану влезать и я — интересно.

— Соборность? — хмыкнул Иван. — Соборность — это когда всем миром строят, а не рушат. Когда за одним столом сидят, хлеб преломляя. От страха твоя «соборность» родилась, Дмитрий, а истинная — от любви да дела общего, созидательного.

Очень интеллигентный человек мой алхимик, такие любят как бы парить над окружающими в метафорическом белом пальто и осуждать. Ничего, потом политинформацией займусь.

— А по-моему, Иван, ты путаешь, — устроился на скамейке поудобнее Дмитрий. — Дома с печами вашими с боярином, светёлки с колбами твоими да прочее стоит лишь потому, что есть мы — воины. Сие, — он вновь обвел рукой лагерь. — Соборность меча. Ты в своей светелке с колбами один возишься, а здесь я и все мы — часть целого. Знаю, что даже ты меня в бою не оставишь, а я не оставлю тебя. И Гелий Далматович сие знает, и Государь наш. Все мы словно один человек. Могучий, аки богатырь былинный. И от этого на душе не страх, а силища такая, что горы свернуть можно.

Воин не всегда синоним профессионально деформированного рубаки. Я бы даже сказал, «деформированные» в меньшинстве — волей-неволей наберешься мыслей чужих да своих когда большую часть жизни в походах проводишь, сиречь — общаешься с коллегами, многие из которых вполне образованные выходцы из хороших семей.

— Силища-то есть, — не сдался алхимик. — Да только слишком велика она, махнет твой богатырь ручищей, один только пепел и останется. А моя сила, даром что одиночная, хлебу помогает расти, металл плавит, боль лечит.

«Одиночная» здесь чисто в сравнении с колоссальным числом людей вокруг, так-то коллективом трудимся, но частенько Иван и другие ученые и по одиночке чего-то экспериментируют.

— Гладко говоришь, Иван, да только кто тебе позволит в мире созидать? Степняки тамошние? — указал на юго-запад и рубанул рукой воздух, придав весомости своему же ответу. — Нет! Только меч да соборность его даруют тебе возможность с тиглями да ретортами упражняться. Ты, Иван, словно кирпич в дом за стенами кладешь, а дело воинское — самая стена и есть. Не будет соборности воинской — все рассыплется.

— Не откажешь словам твоим в правоте, Дмитрий, — признал очевидное алхимик. — Да только пол под ногами в светлице моей милее мне этой великой стены, — повторил жест дружинника, обведя рукой лагерь. — Из жизней людских. Воинское дело — необходимость. Мое — предназначение.

— Может и так, — признал Дмитрий. — Хорошо, что предназначение твое на пользу нам идет, ядрами отлитыми, зельем огневым, пламенем да целительством.

— «Идите и возвещайте: „Царство Небесное уже близко“. Исцеляйте больных, воскрешайте мертвых, очищайте прокаженных, изгоняйте демонов. Вы получили даром, даром и давайте», — подвел под спором черту Повелением двенадцати ученикам из Евангелия от Матфея.

— Оба правы вы, друзья, — взялся я за свои лидерские обязанности. — И в том, что дело воинское — своего рода соборность, и в том, что созидание есть форма соборности иная. Но не прав ты, Иван, в том, что нынче мы лишь разрушаем. Сие, — указал на город, на который изо всех сил стараюсь не смотреть. — Трагедия великая, но она — лишь первый, трудный шаг навроде разборки старого прогнившего дома, дабы на месте его новый, добротный выстроить. Поход наш Руси на пользу великую идет, и людям ее населяющим от мала до велика, на многие годы вперед.

— Не фарисейство сие, а истина, — одобрил политинформацию Силуан. — Об умерших помолимся, а кто жив остался, эвон, — указал в сторону причала.

С самого утра раннего сегодня массовое крещение жителей Астрахани началось, и сейчас, когда день перевалил глубоко за полдень, работа не закончена даже на треть. Многие из страха в Православие крестятся, но многие и по реальному зову души, пусть и замешанном на том же страхе и остром разочаровании в прошлых религиозных убеждениях. Слишком страшной и наглядной была демонстрация огня, который, как известно, самим Господом через меня оплоту Веры истинной передан.

Так даже сам Государь считает, и очень этим доволен не только из-за резко возросшей военной мощи его государства, но и потому, что увидел в огне предельно логичный для носителя мистического мышления символизм: вот теперь, с таким-то секретом, Русь становится полноценным преемником Византии. Формула «Москва — третий Рим, а четвертому не бывать», которая и раньше была на Руси в чести, нынче стала основным и разделяемым всеми, кто имеет доступ к информации, идеологическим стержнем. В том, что после нашего возвращения из похода и донесения новостей об эпичнейшей победе до всех уголков Руси, формула получит колоссальную подпитку.

Здесь мне вспомнился вчерашний разговор с Царем с глазу на глаз:

— Вижу, душа твоя в смятении, — проницательно заметил сидящий за столом в своем шатре Государь.

Одет «по-домашнему», в тонкий молочно-белый льняной зипун с мягким узким сафьяновым пояском, широкие шаровары того же материала и цвета, мягкие, «дышащие» чуни и маленькую шелковую шапочку-тафью темно-вишневого цвета. Сейчас она снята из-за жары и лежит на столе рядом с Государем на специальной подставке — символ власти особого места требует.