Нравятся Ивану Васильевичу некоторые принесенные со мной из будущего термины.

«Радуюсь я и тому, что Евпраксия пришлась тебе по душе», — вернулся от дел больших к делам семейным.

Супруга моего духовника и ее дети — те что поменьше и еще не живут отдельно — ныне в Москве. Евпраксия служанкой к Софии приставлена, и в том числе и благодаря ей я уверен в том, что по возвращении, ежели жена забеременеет, я найду в ее животе именно своего ребенка. Да и в целом измена среди знати такого уровня в эти времена невозможна. По крайней мере со стороны жены. Всегда на виду, физически невозможно провернуть интрижку.

«Согласен с тобою — жизнь ее до встречи Силуана со мною была скудной и тяжелой. Согласен я с тобою и в том, что после рассказов Евпраксии Господа благодарить за то, что мы имеем, хочется во сто крат истовее».

Вторая и главная функция попадьи — вот эта, рассказывать Софии о том, как (плюс-минус лошадка-коровка во дворе, это почти погрешность) выглядит жизнь подавляющего большинства людей. Не дает зажраться — это всегда полезно. А реакция супруги многое говорит о ее характере: эмпатия с абстрактным мышлением и добротой в наличии.

А теперь — немного дани уважения эпистолярному жанру:

«Здешние края наполнены влажным жаром. Пески здесь соседствуют с дивной красоты заливными лугами, на которых пасутся стада местных крестьян и дикие звери. Дыхание Каспия слышится здесь всюду: ветер приносит мириады мельчайших его капель, даря прохладу разгоряченному солнцем лицу, а за нами следуют дети его — белые, громкие птицы-чайки. Встречаются и птицы иные — тоже белые, но огромные, на длинных ногах. В дрожании знойного воздуха, вдалеке, возвышаются они над водами словно наваждения. Дивно».

Заполнив пару листочков таким образом, я принялся сворачиваться:

«Не волнуйся обо мне. Храним молитвами твоими и Ураза с людьми нашими. Сердце моё с тобою. Остаюсь до гроба твой муж, любящий и верный, Гелий».

Осыпав листы бумаги специальным составом для закрепления чернил, я запечатал письмо и отдал его Гришке. Взгляд при этом зацепился на прикованного к перилам на носу корабля Девле-Гирею. Хан от вида великой цены, которую взымает русское войско за предательство его и его людей, сломался духом. Шесть часов к ряду молча взирал на крещение Астрахани хан. Не проронил ни слова и после, второй день молчит и от еды с водою отказывается, изрядно огорчая этим Ивана Васильевича. Сломалась игрушка. Приковали не для того, чтобы сбежать не смог — здесь сбежать невозможно, мы в центре огромного войска — а чтобы не сиганул за борт, решив прервать свое существование и таким образом избежав Государева наказания. Печальное зрелище — когда хан вел себя нагло, вступал в споры и вообще демонстрировал характер, он оставался плененным, но врагом. Теперь это не враг, а его пустая оболочка, к которой ничего кроме жалости чувствовать не получается.

Грязь озера Тинаки, по словам местных (тех, кто не бежит при нашем появлении, является оседлым, не проявляет враждебности и Православный/готовый принять оное русское войско не трогает), обладает целебными свойствами. Скорость движения войска измеряется самыми медленными его частями, а потому Государь с ближниками и большой (мало ли что) конной дружиной может себе позволить брать изрядные крюки — все равно потом армию догоним, она же еле плетется.

Места здесь обжитые, земли — плодородные, поэтому деревеньки с полями и крестьянские стада встречаются постоянно, даром что здесь уже формально Степь. Кочевники ходят за полоном и грабежами дальше, а со здешних берут налоги. Инфраструктура, к моему удивлению, имеется — в поселениях встречаются почтовые станции Крымской орды, существуют чиновники да старосты, имеется немало мостов и наведенных переправ через многочисленные местные речушки. Какова бы ни была степень деградации монголо-татарских государств во времен Золотой Орды, целиком «пропить» ее наследие не получится. Там, где на земле живут люди, всегда найдется тот, кто взымает налоги. Степь «по сути» — там, дальше, на бескрайних просторах, где ненавидят всякого рода капитальные постройки. Но дороги, мосты и «сборщики» есть и там — все это нужно для торговли, которая всегда была, всегда есть, и всегда будет там, где собирается хотя бы два человека.

Государь мое мнение о полезном и вредном нынче крепко уважает, и я не подвел его, когда в ответ на слухи честно признался: «не знаю, но может быть когда увижу, понюхаю да потрогаю пойму». На курортах с целебными грязями мы с женой в прошлой жизни отдыхали каждый квартал, и я с полной правотой могу назвать себя их знатоком.

Иван Васильевич высок, носит на себе много тяжелой одежды и доспехов, много стоит на коленях во время молитв на твердых, холодных камнях, и платит за это цену болью в коленях. И это — сейчас, когда ему четверть века от роду, а что будет потом? Спасибо, Господи, за то, что жить Государю предначертано еще долго — чего бы я там не наслушался и начитался в будущем, здесь я вижу и понимаю, что Иван Васильевич находится на СВОЕМ месте. Династия… Очень нужен ему наследник. Не болезный, не глуповатый, а такой, который сможет продолжить взятый отцом курс на укрепление государственности.

Это — в прямых моих интересах, потому что даже без возможности кого-нибудь коррумпировать (а я буду, это тоже неотъемлемая часть человечества) и чего-нибудь с выгодой для себя пролоббировать, в спокойной и планомерно развивающейся стране, без страха сгореть в принесенном врагами пламени, я совершенно законно буду богатеть и наращивать влияние. Не передушишь коррупцию во всех ее изощренных формах, не отшибешь даже массовыми расстрелами и колосажаниями страсть к обслуживанию личных интересов за общественный счет, но даже если приблизиться к идеалу, для этого придется работать не десять и не двадцать лет — за это время я получу от расположения Государя и лучших людей страны всё, что мне надо, и так, чтобы хорошо от этого стало всей Руси.

Но даже без наследника здоровье Царя для меня является синонимом «необходимый ресурс». Мало убрать ртуть, мало приставить своих людей на кухню и убрать из нее потенциально вредные ингредиенты, нужно предложить что-то реально полезное в замен, отобрав и постаравшись улучшить то, что уже есть.

В основе всего — медвежий и бобровый смалец. В большой чести оба находятся в эти времена. На его основе, пользуясь наработками местных целителей и моими знаниями о народной медицине, мы сварили несколько мазей. «Фронтмен» последних дней — сабельник, обильно растущий в этих местах. Полезен не только противовоспалительным действием корней, но и цветками, которые пригодны для окрашивания тканей в красный цвет — это тоже не секрет для местных.

Окопник лекарственный или живохвост — вторая «звезда». В больших количествах в мазях используется пчелиный яд — подмор с сотами, настоянный на спирту. По ночам Иван Васильевич применяет компрессы из капустных листов, натертых медом или теми же мазями. Полагаю, большая часть ощущаемой царем от такого пользы является эффектом Плацебо, но главное что работает, а вреда от этого нет совсем.

Гигантская, блестящая сталью и потом на покрытых пылью людях змея русского воинства растянулась на многие десятки верст и осталась за нашими спинами. Переход до озера занял полдня, и когда солнышко начало лениво клониться к горизонту, мы выехали к серовато белым берегам Тинаки. Густой, солено-пыльный дневной зной вокруг был привычен, воздух пал травами и характерными «лечебными» миазмами озера. Запах — правильный: сероводород с йодом и иными, знакомыми по прошлой жизни и полезными нотками.

Слуги и дружина вокруг принялись налаживать быт и охрану еще до того, как мы, «вип-персоны», выехали на берег. Шатры, кострища, столы с лавками и стульями, «гуляй-город» и прочее споро занимало свои места, и наблюдать за доведенными до автоматизма движениями людей было приятно. Это — второй, лишенный иронии слой афоризма про «бесконечно можно смотреть на три вещи»: когда работает мастер, неважно чем он занимается, смотреть на это все равно интересно.