Моя спокойная, уверенная, размеренная речь возымела эффект — лицо купца расслабилось, в глазах мелькнула одна из главных для лечения любой потенциально смертельной болячки вещь — желание бороться и жить.

— Солнышко бы увидеть, — вздохнул он.

— Нельзя, Андрей, — мягко ответил я. — Не из злобы тебя сюда положили. Чума — страшная болезнь, и самое в ней ужасное — это прилипчивость к другим людям. Ты здесь не зря лежишь. Ты — стена, Андрей. Стена, что людей иных от болезни оберегает. Не токмо войско наше, но и всю Русь: ежели заболеют все, на Русь тож чума придет. А там — жена и детки твои с другими родичами. Не желаешь же им мучений таких же?

— Упаси Боже, — с видимым усилием Андрей перекрестился.

Не положено голышом-то, но для больных Церковь всегда послабления делает.

Купца домыли, уложили на свежий тюфяк. Доктор к этому времени успел приготовиться: достал из узелка скальпель, чистые тряпки (их дополнительно стерилизуем) и склянки. Новинка, на которую я возлагаю осторожные надежды: склянка со спиртом производства моей лаборатории. Есть склянка и другая — с уксусом, который тоже помогает убить ненужные микроорганизмы.

— Сейчас больно будет, Андрей. Очень. Дали бы мы вина тебе крепкого, чтобы забылся ты, но нельзя — ослабит оно тело твое. Придется потерпеть.

— Потерплю, Гелий Далматович, — смиренно согласился Андрей.

— Велика сила духа твоя, — отвесил я ему комплимент. — Помни — не зазря ты здесь страдаешь, а за то, чтобы род твой и вся Русь вместе с ним от болезни лютой не перемерли. Верь, Андрей, и молись.

— Верую, Гелий Далматович, — вновь перекрестился купец.

— Сожми субами, — выдал Андрею палочку немец.

Купец послушно ее прикусил.

Обработав руки, скальпель и «созревший», страшный бубон в паху Андрея с левой стороны спиртом, доктор сделал надрез, вызвав у купца мучительный стон.

— Карашо, все быть карашо, — тихо принялся успокаивать пациента доктор и начал выдавливать гной из бубона.

Не выдержав боли, купец дернулся, и слуги схватили его за ноги и руки, дав доктору продолжить работу.

Содержимое бубона вытекло на подложенную доктором тряпочку. Взяв склянку со спиртом, немец принялся поливать им рану. Вгрызшийся в палочку Андрей глухо кричал, пытался вырваться, но дело продолжало делаться. Чистая тряпочка легла на рану, сверху — тряпочка с уксусом.

— Молотец, — похвалил Андрея доктор.

Слуги без лишних напоминаний убрали в глиняный горшок с надписью «Опасно! Чумное!» «отработанные» тряпки и кожаную «пеленку». Туда же отправилась палка.

— Оттыхай теперь, — дал наказ пациенту доктор.

— Спасибо, — нашел в себе силы тихонько поблагодарить Андрей.

— Вернемся к тебе еще, — пообещал я. — Молись, да не забывай все, что тебе принесут, съесть. Знаю, что голода не чувствуешь, но через силу еду в себя запихивать нужно обязательно — телу нужны силы, чтобы с болезнью бороться.

— Все сделаю, Гелий Далматович, — пообещал купец. — Доброе сердце у тебя.

Это правда.

— Спасибо на добром слове.

Дальше мы вскрыли два бубона — в паху и в подмышке — бессознательному матросу. Горько, но я уже видел такое — у Андрея шансы есть, а матрос скорее всего умрет и будет похоронен на отшибе порта, в засыпанной известью могиле. Тридцать шесть человек уже там покоится, а конца эпидемии не видать. Помилуй нас всех, Господи.

Покинув «красную зону», мы пришли в зону обычную, где ныне обитает семь мужиков. Двое — всамделишные монголо-татары, один — мой так сказать соотечественник грек из тех, кто решил переехать из Царьграда. Сидят в карантине, и пока, слава Богу, не болеют.

— Крепитесь, друзья, — обратился я к ним. — К Рождеству (Православному очевидно) точно на свободу все выйдем. Всего ли хватает вам?

— Грех жаловаться, Гелий Далматович, — поклонился кузнец Василий, которого мы назначили главным в этой группе.

По праву сильного — могучие кулачищи Василия кого угодно убедят в необходимости карантина.

— Добро́, — кивнул я. — Помолитесь за Андрея и матросика, — кивнул на перегородку «красной зоны».

— Все время молимся, Гелий Далматович, — ответил кузнец.

Не врет и даже не преувеличивает — когда происходят настолько страшные вещи, а делать особо нечего, желание молиться усиливается: надежду молитва дает, а она, как ни странно, иммунитет усиливает.

Мы вышли из склада, дежурный дружинник закрыл за нами ворота и повесил на них замок. Очень стрессовая ситуация у нас тут, вдруг кто-нибудь «сломается» и попытается карантин нарушить.

Атмосфера в порту всю неделю стоит чудовищная. Бесконечная суета сотен людей осталась в прошлом, и над портом нависла тишина. Пустые улочки да переулки, стоящие в карантинном режиме корабли, патрули дружинников и стоящие у дверей построек дежурные. Посетив еще два склада и один рыбацкий домик, мы с доктором почистили бубоны еще девяти людям. Я мог бы в этом не участвовать, но моя репутация почти святого или как минимум Богом поцелованного реально помогает утешать и вселять надежду.

Закончив, мы всей нашей группой отправились «домой», в двухэтажный каменный домик, где раньше жили и работали собирающие пошлины с купцов мытари. Во дворе, в специальном огороженном досками закутке, мы разделись и при помощи слуг хорошенько вымылись. Старую одежду без сожалений сожжем — не стоят тряпки опасности заболеть. Многим почти насильное (старемся по-хорошему, с объяснениями и выдачей новых одежд, но жадность некоторых людей приводила к тумакам — если не доходит через голову, приходится вразумлять через печень)

Направляясь в дом, я пытался отвлечься от беспокойства за больных ближников. Да что там «ближников» — самых настоящих друзей. Настолько близких, на сколько позволяет разница в происхождении и статусе. Отвлекался я при помощи мыслей о Царьграде.

Новости оттуда приходили исправно вплоть до третьего дня карантина — прибывшие купцы криками со своего корабля ими делились.

Еще до чумы, сразу после возвращения Сулеймана домой, там начались «чистки», в ходе которых треть Высокой Порты лишилась должностей и голов. Параллельно Сулейман, как мы и предполагали, пытался заткнуть дыру в бюджете, утроив джизью и сверху объявив разовый налоговый сбор с христиан. Всех, включая католиков.

Разумеется, «сбор» проводился янычарами — насильно отбирали все ценное, что нашлось в доме. Пострадали и храмы — все христианские церкви подверглись настоящему грабежу: золотые изделия пускали в переплавку, драгоценные каменья с одежд и предметов нещадно сдирали. Даже с переплетов книг снимали золотые окантовки и те же камни.

А еще в Царьграде пару недель христиане страдали от погромов со стороны соседей-иноверцев. Сулейман на них закрывал глаза — сильно обиделся. Жаль ли мне цареградских христиан? Разумеется. Чувствую ли я за это все вину? Ну конечно нет.

Погромы закончились с началом эпидемии. Причиной ее стало большое количество степняков, которые сбежали на Оттоманщину. Десятки тысяч «беженцев» заполонили улочки и подходы к мечетям — сильно не всем удалось найти работу, остальным пришлось довольствоваться жизнью побирающегося бомжа. Любит чума скученность населения.

Как только чума набрала обороты, в запертом на карантин дворцовом комплексе случилось страшное — решив, что во всем виноват Сулейман, его сын, Селим II, вместе с перепуганными чистками остатками Высокой Порты провернул государственный переворот. Сулейман по легенде умер от чумы, но во время похорон никто не увидел на трупе ее следов. Не увидели и ран — отравили бедолагу, об этом весь Царьград знает.

Короче — очень плохо сейчас Оттоманщине, очень много негативного на нее свалилось. Сама чума, как и предполагалось, по общему мнению подданных султана, наслана Господом в качестве кары за то, что христиане отказались переехать на Русь. Вывоз святынь в этом контексте перестал считаться грабежом и начал восприниматься как перенос Православной столицы. Сильно, очень сильно христиане тамошние жалеют, что отказались переехать.