— Так! — решаюсь. — В карету все трое! Кострома близко, найду там вам повитуху!

— Нешто так можно, барин? — сомневается парень. — На повитуху есть деньги, но с собой нет, а поедет ли за деньгами повитуха в…

— В Сусловку, знаю. Плевать, заплачу и за повитуху, и гостиницу на пару дней. Считай, Господь в моём лице тебе помог! Залезайте, пока не передумал!

А залезть оказалось не так-то и просто! Пять минут Тимоха и мужик пытались запихнуть беременную в карету, подножка которой была высока, а с таким пузом акробатические этюды исключены. Но в итоге усадили бабу на заднее сиденье кареты, а мы с мужиком устроились спереди. Мелкую, из-за которой я и решился на доброе дело, посадили к матери поближе.

Всю дорогу баба непрерывно стонала и охала — видно, тяжко ей было. Пришлось приказать кучеру, чтобы гнал, что есть мочи, ибо шансы принять роды прямо в карете увеличивались.

Мужик, с опаской косясь на долбанутого барина, пришибленно помалкивал, а вот Машенька — его дочка — болтала без умолку. И вскоре я знал об их трудной жизни больше, чем хотел. Точнее, вообще ничего знать не хотел, но одёрнуть это милое дитя почему-то не решался.

Наконец показались предместья Костромы — Селищенская слобода. Трактиры, постоялые дворы, лавки, кузня — вот где коня подковать можно! Но мы всё это пролетели на одном дыхании. И вот уже первая городская улица — Буйская.

Эпическая картина прибытия рожающей крестьянки запомнится врачам и больным Костромской губернской земской больницы и прочим свидетелям надолго. Тимоха, лихач от бога, умудрился проскочить в ворота больницы в тот самый момент, когда туда запускали местную телегу с бочками — для нужд больницы, видимо. Ворота захлопнуть не успели, и мой ас, не сбавляя скорости, на полном ходу заскочил следом.

— Тпррру, матушки! — гаркнул Тимоха, останавливая лошадей.

Из кареты первым вывалился я, за мной — перепуганный мужик, а уж потом принялись вытаскивать роженицу. Вышло, надо сказать, куда ловчее, чем садили. Последней из моей фамильной кареты, с видом королевы, неспешно вышла Машенька — в руках у неё был уже пряник, тот самый, что Матрёна заботливо сунула мне в дорогу.

Пришлось отдать это лакомство ребенку, лелея надежду заткнуть ей рот хотя бы на пару минут. Получилось плохо. Но не отнимать же пряник назад?

— Есть кому роды принять? Доктора хорошего! Заплачу — и рубль сверху дам! — обращаюсь ко всей толпе у входа.

— Докторов ныне нет, — откликнулась хорошенькая девица, явно не из медицинского персонала, так как в руках у неё была кастрюля с каким-то подозрительным варевом. — Зато есть повитуха Анфиса. Та опытная — и Ивану Дмитриевичу помогает, и сама роды принимает.

— Веди! — непререкаемым тоном велю я.

Из благородных тут только я. Ну и Машенька — почти королева. Возражать она не стала, потому нас всей честной компанией повели внутрь.

Роженица, по имени Миланья, даже притихла — уже не стонет, будто и не она полчаса назад в карете готовилась отдать Богу душу. Видно, стены больничные действуют успокаивающе. Или просто сил больше не осталось.

Акушерка Анфиса внушала доверие: во-первых… сразу заехала по морде Миланье. Слегка, конечно, сказав, что орать будет можно, когда она, Анфиса, разрешит. Во-вторых авторитет у неё есть, так как роженицу повели в приемное отделение. Ну и в-третьих — ушлая тётка сразу потребовала гонорар.

— За роды уж Иван Дмитриевич скажет, сколько положено, а мне, я слышала, ты рублик посулил.

— На, возьми, — лезу я в кошель. — Только руки помой. С мылом. В кипятке! — умничаю я.

— Зачем? Чистые оне! — искренне удивилась Анфиса, демонстрируя ладони.

— Зачем, зачем… Я деньги плачу — так что выполняй! — бурчу. Ни сил, ни желания объяснять местной публике азы акушерства у меня нет.

— И то правда, — нехотя соглашается тётка. — Деньги ваши, сударь, как хотите.

— Так, если здесь не оставят, вот тебе полтина, серебром! — говорю я без пяти минут дважды папаше. — В гостинице нумер и за пятнадцать копеек снять можно, но нет мелочи с собой. Так что, трать! Ждать боле не буду, и так столько времени на тебя убил.

— Спаси тебя боженька! — мужик вдруг падает на колени и пытается поцеловать мой сапог.

Мне такое категорически не понравилось, но пинать его по морде при Машеньке не стал.

— Я, как в Сусловке буду, верну… — опять принялся за своё парень.

— Да отстань ты со своей Сусловкой! Подарок тебе! Дочке вон одёжку купи на зиму. Да дров.

Все основные потребности и сложности хозяйствования этой семьи я уже знал — было кому поведать.

Глава 17

Костромская губернская, или, как её тут зовут, приказная больница имела, кроме мужского и женского отделений, ещё и повивальный корпус. Неимущих горожан принимали там бесплатно, но я решил заплатить. Почему? Да просто — если уж начал доброе дело, доводи до конца. К тому же неблагополучные роды меня бы сильно огорчили — во-первых, дитя жалко, а во-вторых — своих усилий, вложенных в эту благотворительность.

Одно радовало — прибыли мы в Кострому намного раньше, чем планировали. Значит, есть время пройтись по лавкам да рынкам, не спеша прицениться, поторговаться и купить, что надо.

На Богоявленской улице лавок немного, но нужные попадаются. Вот, к примеру, табачная лавка купца Петрянина.

— Чего изволите, барин? — подскочил услужливый приказчик с лицом, щедро усыпанным оспинами.

— Табак! Самый лучший, — прошу я.

К табаку я уже приценивался и теперь чувствовал себя почти экспертом. Знаю, например, что американский табак — «виргинского» или «мэрилендского» типа — сладковатый, мягкий на вкус. Его особенно любят дамы. Да-да, дамы сейчас тоже дымят вовсю!

Среди офицеров же особым почётом пользуется немецкий табак, хоть в Германии он и не растёт. Так называемый гамбургский «ваштаф» — крепкий, копчёный, тёмных сортов, даёт густой дым и обладает тяжёлым, слегка пряным вкусом.

Есть и турецкий табак — модный нынче, и, как уверял меня один продавец, даже «весьма полезный для здоровья». Мол, дым его лёгок, душист и не сушит горло. И впрямь, аромат такой, что поневоле начинаешь сомневаться, есть ли там вообще табак. Его бы в храмах вместо ладана использовать.

В Российской империи есть и свои табачные фабрики — скажем, Жукова или Фалера, но их продукцию я брать не планирую.

В лавке выбор, надо признать, богатый: табак тут и крошеный — то есть, мелкая стружка, уже готовая к раскуриванию, и брикетами спрессованный, или «чубуки», как их тут называют, и даже связками скрученных листьев — «рули». Глаза разбегаются от такого изобилия. Сейчас с табаком что только не делают: сырьё выдерживают, сушат, потом вымачивают — и всё ради того, чтобы убрать лишнюю горечь и придать мягкости. В некоторые сорта, например, виргинский, добавляют древесную золу и спиртовые настои для аромата — почти как в нюхательном табаке. А иной раз и вовсе замешают эфирные масла или фруктовые экстракты.

Наибольшей же ценностью считается табак ароматный, мягкий, без резкой кислинки и приторной горечи. Но всё это, разумеется, для импортного табака характерно. Наш же, отечественный, куда проще: крепкий и без каких-либо изысков.

В итоге купил за 25 рублей серебром четверть пуда двух сортов: виргинского и немецкого. А вот Жуковский, который стоит 3 рубля фунт — самый дорогой, — я брать не стал, разница в цене небольшая.

Облегчив кошелёк, иду продавать перстень. Ни сорок, как уверял Тимоха, ни даже двадцать за него не давали — приценщики крутили носом, предлагали пятнадцать или сдать на комиссию. Так и сделал. Правда, цену со психу загнул — полста рублей серебром! Пусть теперь сами ломают голову, как его сбыть.

Собственно, уже пора было на ночлег устраиваться — только вот где? Та гостиница, где я останавливался в прошлый раз, хоть и неплоха, но нынче денег у меня в кошельке побольше. Может, поискать что посолиднее?

— Господин офицер, не просветите провинциала? — смело обратился я к усатому капитану в форме кирасира, который вышел на променад… судя по всему, с женой и двумя уже взрослыми дочками, готовыми смутить своим видом любого мужчину, если тот не успеет вовремя отвести взгляд.