Мне протягивают приглашение. Бумага добротная, конверт строгий, даже стильный: две серые полосы поперёк синего поля, в углу — вензель.
Хм… интересно. Почитаем. «Добрый друг, мой сосед…»
Вкратце: меня приглашают на торжественное мероприятие, где будут обед, танцы и непонятные мне конные соревнования. И все это по случаю рождения первого внука. Повод так себе — с рождаемостью нынче всё обстоит превосходно: народ плодится исправно, безо всяких поощрений. Вот с выживаемостью, увы, хуже. Но, видать, у миллионщика и внуки рождаются, поди, уже с ложкой во рту, и не абы какой, а позолоченной, да ещё и с фамильным гербом на черенке.
Ехать к деспотично-жестокому человеку, который, верно, будет кичиться и положением, и богатством, мне решительно не хотелось. Даже обещанные танцы — а значит, и общение с хорошенькими барышнями — не прельщали.
Однако приличия требуют отвечать вежливо, и я, изображая радость, говорю:
— Сочту за честь. Один ли могу прибыть, или… вот сестрица у меня гостит?
— Можете взять с собой спутницу — так даже лучше будет, — милостиво изволили разрешить мне.
— Пренепременно буду, — заверяю я с самым благодушным видом.
«Не поеду», — решаю про себя. Пришлю позже письмецо с извинениями: дескать, так и так, приболел, не в силах явиться… или, скажем, перебрал лишнего — с кем не бывает. Повод, словом, всегда найдётся: мало ли причин у благородного человека, чтобы не ехать. Меня ведь не к начальству вызывают, а на праздник приглашают — тут уж воля моя.
Однако посыльный, метнувшись к своей пролётке, которой правил важный кучер — холёный, статный, куда уж до него моему диковатому Тимохе, — заставил меня переменить решение.
Оказывается, каждому, кто согласиться почтить торжество своим присутствием, полагается подарок. Не знаю, одинаковые ли их раздают или каждому по рангу, но мне досталась шкатулка — добротная, лакированная, с потайным отсеком. А в ней — сигары! В отдельном отсеке аккуратно уложены нож для обрезки и огниво — короче, полный джентльменский набор.
'А ведь сигары — заморские, — замечаю я, разглядев на шкатулке какие-то чужеземные буковки. Теперь, стало быть, не ехать как-то и некрасиво: человек старался, тратился, а я, выходит, подарок взял и в сторонке остался?
Да и мысль шальная мелькнула — провести там, среди гостей, презентацию своих сигарет. Надо только упаковку получше придумать — с блеском, с выдумкой.
— Тимоха! — окликаю я. — Седлай коней, едем в Кострому!
Уже в гостиной разглядываю свой босяцкий подгон. Небольшая по-моему, ореховая прямоугольная коробка длиной около двадцати сантиметров, обтянутая зелёным сафьяном, с латунной застёжкой. Внутри несколько отделений: шесть ячеек для сигар, одно для кремня и кресала, маленькая круглая трутница с крышкой, тонкий ножик с костяной ручкой и ниша для лучин. В крышке — зеркальце и перламутровая вставка.
— Хорош подарок, — мимоходом заметила Полина. — И не сказать, чтоб дорог, но вещица занятная.
Как ни странно, но Тимоха управился на редкость быстро: запряг парой коней нашу карету, проверил сбрую — и вскоре мы уже выехали в Кострому. Полина, к моему удивлению, даже не попыталась напроситься с нами.
Сестрица тихо живёт у меня уж третий день — и это, признаться, тревожит куда больше, чем её прежние выкрутасы. Чем спокойнее она себя ведёт, тем волнительнее мне становится.
Отгоняю от себя эти мысли. Не сгорит же усадьба без меня, в конце концов — там и Матрёна, и Ермолай. Кстати, придётся Ермолаю сегодня, а может, и завтра без коня обходиться. Надо бы купить ему хоть какого-нибудь, но всё упирается в деньги — лишних нет.
Есть, правда, Аннушкины, и она сказала, что раз живёт у меня, то арендные долги я могу тратить на хозяйство. Уже раздал после воскресной службы всем её крепостным, которые оную службу посетили, по два пятака, с наказом один отдать на нужды церкви. Итого ровно рубль потрачен. Ничего — к следующей службе, узнав о пятаках, на службе будет, чую, всё население Пелетино.
А живёт там нынче, после отъезда барыни и Николаши, двадцать два человека. Было двадцать три, да летом старик один помер — мёртвая душа теперь. Жаль, Чичикова нет: я бы ему и пелетинские, и свои души продал. Когда ещё следующая ревизорская сказка? А сейчас платить ведь надо за всех, кто в списках числится — жив он, мёртв или в бегах, казне всё едино.
Ну а у Анны деньги есть, и надо сказать — неожиданно вернувшийся долг её нисколько не изменил. Разве что опять заказала мне привезти газет да журналов — скучно ей тут. И я её понимаю: самого временами мучает информационный голод.
Пятьсот рублей, полученные от Черепанова за стихи, я намерен потратить на коня для себя и пролётку. Крытую желательно. А вот деньги, которые получу от продажи перстня с рубином, от того же, кстати, Черепанова, запущу в производство. Табак куплю, коробки и прочее… Не бог весть какая мануфактура, но главное — начать.
— А вот если взять ведро самогона, да добавить туда… Тр-р-р-прууу! — внезапно прерывает свой рассказ, который я, признаться, и не слушал, Тимоха.
Выглядываю из окна кареты — и вижу на обочине дороги крестьянку с огромным пузом.
— Что стряслось? — спрашиваю я у Тимохи.
— Да мужик какой-то дорогу загородил! — отвечает тот раздражённо. — Тебе чего, ирод? Розг захотел?
Кучер мой, похоже, вдохновился сегодняшней утренней расправой, на которой тоже присутствовал. Во всяком случае вид у него грозный.
— Барин, прости Господи, нет ли водицы да тряпицы какой, жена рожает! — слышу голос спереди.
Выскакиваю из кареты и вижу троицу крестьян: девочка лет пяти, мужик, непонятного из-за бороды возраста, и баба… молодая ещё, сидит прямо на земле, охает, держась за огромный живот.
Не мои они, точно. Мы ведь уже близко к Костроме подъехали, да и своих я почти всех в лицо знаю.
— Нет ничего, пошёл вон! Вы вообще как тут оказались? Пошто от работы отлыниваете? — мой крепостной друган в образе.
— С полей мы возвращаемся, — жалобно басит мужик. — Жинке вроде рано было, а гляди как — отошла водица-то…
— И что, она рожать собралась прямо у дороги? — не верю я.
— А что делать? — разводит руками он. — С собой у нас только перекус… ну да ножик плохонький есть. Пуповину перережем, нитку тоже из рубахи вытащу — перевяжем пуп. А вот на чем рожать? Да обмыть дитя нечем… Барин, не откажи в помощи! Господь свидетель — отдам я. Деньга есть, да дома, в Сусловке…
Мужик явно растерян, хотя, вижу, ребенок у него не первый, судя по малышке, деловито держащей в руках котомку и кусок хлеба, местами уже изрядно погрызанный. Дети сейчас посильная помощь родителям! Раз пошли на работу, а дитя оставить не с кем, так и берут с собой таких мелких.
— Так это верст пятнадцать в другую сторону, — подал голос Тимоха. — Да нам в твою Сусловку ехать — полдня терять!
— Найди тряпку какую, — приказываю кучеру. — Вот, воды, жаль, нет… Может, ручей где поблизости? Тимоха, метнись, поищи!
Я настроен помочь, чем смогу и поскорее свалить. Смотреть на роды мне решительно не улыбается, тем более — дело это может затянуться.
— Вот ещё! — ворчит слуга, но дерюгу всё же даёт. — Ручья тут нет, и ни деревца кругом — был бы ручей, так и росло бы что-то.
— И на том спасибо! — откликается мужик, который при ближайшем рассмотрении оказался молодым парнем — лет двадцати пяти, не больше.
Он уже вбивает в землю какой-то кол, не особо обращая на нас внимание. А жена его, присев на корточки, держится за этот самый кол и, морщась, выговаривает будущему отцу:
— Эх ты, неумеха… Ой, родить бы до ночи!
— Что, вкусно? — спрашиваю я девчушку, невольно поглаживая её русую головку. Родителям не до ребёнка — никто не гонит, не одёргивает и смотреть не мешает. Нравы тут простые.
— Вкусно! Хочешь, дам кусок? — сопящая чумазая мордашка лучится дружелюбием.
Мне в самом деле протянули горбушку, и мысль, чтобы отказаться от такого лакомства не возникла. Наоборот — стало стыдно. Оскотинился я тут, в прошлом.
