— Есть, есть, — загибает пальцы Парамон, довольный, что тему знает. — И суконные мануфактуры, и лен у нас растят, и ткани красят — синий да чёрный цвет, сапоги нерехтские на ярмарках хвалят, ремни тоже. Свечные заводики, пиво варим, винокурни есть… — тут он понизил голос до шёпота, опасливо косясь на Полину, которую явно побаивался, — … а ещё имеются срамные девицы.

Сказал это так уверенно, что сомнений не осталось — с этой стороной жизни Нерехты Парамон Бошкин знаком не понаслышке.

— Эх… — воодушевился было Тимоха, но под моим недовольным взором сник.

— Господа! — вдруг раздался звонкий, почти мальчишеский голос. — Господа, есть ли здесь благородный человек? Мне нужен секундант!

Я обернулся: у дверей стоял, покачиваясь, в дымину пьяный усатый корнет, а рядом с ним — юнец, рыжеватый, тонкий, с лицом, полным праведного гнева. Стоит, оглядывает публику и, похоже, настроен серьёзно.

Хм… Скорее всего, пьяная скотина-поручик оскорбил паренька и тот решил, что перед сном неплохо бы умереть на дуэли. Романтика, мать её. Хотя если разобраться, усатый-то в стельку пьян — выходит, речь идёт не о поединке, а о попытке убийства офицера? Прекрасно! Нет, увольте, я в этом спектакле массовку играть не буду. Секундировать? Да я и правил-то толком не знаю! И, к слову, дело это нынче наказуемое. Пусть дерутся без меня, если так приспичило.

— Вы! — вдруг воскликнул рыжик, выхватывая меня взглядом. — Вы, я вижу, благородный человек! Прошу вас… нет, умоляю! Помогите защитить мою честь!

Проглотив все нецензурные слова, что вертелись на языке, я всё-таки сдержался и ответил, как подобает воспитанному дворянину:

— Извольте представиться, сударь! И к чему такая спешка? Защита чести — дело важное, но ведь ваш соперник пьян, а значит, условия неравны!

— Олег Кашин — помещик сей губернии. Я признаю вашу правоту, как вас… — парень в три шага оказался у моего стола, зацепив плечом подавальщицу.

— Алексей, — буркнул я.

В этот момент за моей спиной раздался звонкий голос Полины:

— Голозадов он, а я его сестра!

И смотрела Полина на рыжика далеко не как вдова девятнадцатого века, а как девица из двадцать первого — откровенно, с интересом и без малейшего смущения. Будто не человека разглядывает, а картину — живую, мускулистую и, что греха таить, весьма привлекательную.

При упоминании моей фамилии поручик хохотнул. Совсем берега потерял, хам! Да я его сам сейчас… в бараний рог!

Я гордо кивнул, будто мне оказана великая честь, хотя внутри всё кипело.

— Раз уж вы намерены стреляться, — произнёс я с видом знатока дуэльных тонкостей, — то нужен и секундант с другой стороны. — А также доктор, — добавил я, как бы невзначай, чтобы лишний раз напомнить, чем всё это обычно кончается. Авось охолонится горячий юнец и сообразит, что честь — штука дорогая, особенно если платить за неё собственной жизнью или здоровьем.

— Да есть, есть и с другой стороны! — обрадовался Олег. — Он на улице сидит, стоять ему невмоготу — тоже изрядно потребил. А то, что соперник пьян, так это ничего! Уж больно тяжкое оскорбление он мне нанёс, не стерплю!

— Да за зад тебя хапнул всего! — выговорил корнет уже куда внятнее. — Думал, баба! Волосья длинные, рубашка тонкая, да в полутьме и не разглядишь, что мужская.

— Да где вы бабу в штанах видели⁈ — вспыхнул Олег, который и вправду выглядел не шибко мужественно.

— А если верхом она, например? — резонно возразил корнет. — Право, повод пустяковый, ошибочка вышла.

— Тогда настоятельно прошу вас помириться, — предложил им.

Я хитрый жук, а может, тертый калач; во всяком случае знаю, что у меня сейчас два пути, чтоб избежать наказания за секундантство. Первый — вовсе умолчать о дуэли… Откуда рана? Да оружие чистил, например. Или второй путь — попытка примирения сторон.

Суд, впрочем, может и смягчить наказание — всё зависит от обстоятельств. Помню, будучи в Москве, слышал: за дуэль гвардейского офицера с гражданским студентом секундант-штатский получил четыре месяца ареста в крепости и высылку из Петербурга. Вот и другой пример: поручик стрелялся с помещиком — так секундантов, оба гражданские, отправили под надзор полиции в Вологду.

Но следующий случай, пожалуй, злее всех: офицер застрелил дворянина на дуэли, и гражданский секундант был признан «содействовавшим преступлению», лишён дворянства и отправлен в ссылку, в Тобольск.

Вот и думай теперь: стоит ли честь рыжего юнца титула дворянина?

Правда, новый император дуэлей решительно не жалует, и потому их заметно поубавилось — с десятка в месяц до одной-двух, в Москве, например. Да и умолчать в моём случае не выйдет — свидетелей полно. Рисковать, даже если не лишат дворянства, а просто посадят под надзор полиции — увольте, не горю желанием.

А что корнет посмеялся над моей фамилией — да бог с ним! Сам, признаться, в такой ситуации не сдержался бы.

Поэтому, собрав всю свою изобретательность, предпринимаю ещё одну попытку примирения.

— Право, Олег, что за волосы ты себе завел? Чисто как у попа, — говорю я, стараясь, чтобы звучало добродушно, не язвительно.

И дабы окончательно разрядить обстановку, рассказываю байку.

— Кстати, господа, со мной похожий случай недавно вышел. Еду я, значит, мимо реки к себе в Кострому. Гляжу — баба! Стройная, волос до пояса. В воде стоит, а верх — голый. Ну я кучера своего посылаю: мол, ступай, глянь, какова с лица, и если ничего — зови, пусть едет с нами в город. Вина попьём, потанцуем… захочет — в карты сыграем, захочет — в фанты, а если сладится, глядишь, и покувыркаемся!.. А надо сказать, господа, мой Тимоха любую может уговорить.

При этих словах корнет и Олег синхронно оглянулись на Тимоху и, признав в нем изрядного плута и ловеласа, стали слушать дальше.

— Возвращается он минут через пять и докладывает: «Барин, насчёт города, вина и картишек — они-с не против… А вот насчёт остального — никак нельзя, ибо они — ПОП-с!»

Трактир грохнул от смеха. Олег в первый момент набычился, и я уж подумал, что теперь он станет грозить дуэлью и мне, но потом не выдержал и заржал вслед за остальными.

— А ведь маменька меня действительно хочет на богословский факультет отдать в университет в Москву! — признался он, отсмеявшись.

К слову сказать, длинные волосы нынче дворянство не носит — совсем под запретом они в офицерской среде, да и у чиновников космы не в почёте. Остальным, конечно, в теории можно, но под надзор полиции попасть за такую красоту — как нефиг делать. Потому как кто у нас с волосами ходит? Вольнодумцы всякие, да франты городские…

Хотя, видел я в Москве, молодёжь, особенно романтическая, иной раз отпускает волосы — под влиянием Байрона и немецкой моды. Но общее мнение всё же одно — не модно это ныне, прошлый век.

— Так и я туда поступил! — подивился я совпадению. — Слушай, ну заканчивай ты ерундой страдать: посмеялись — и хватит. Ну, не думаешь же ты, что корнет намеренно хотел дворянина оскорбить?

Почти победа.

Будущий товарищ по учёбе помялся, крякнул, намереваясь что-то сказать — и, наконец, признал мою правоту.

Короче говоря, идём мы втроём — я, Олег и корнет Григорий — искать четвёртого, того самого потенциального секунданта, что где-то во дворе трактира обосновался. Ну а потом, разумеется, пить — это святое, без того примирение не засчитается.

Однако второй корнет, мой тёзка Алёшка, не сидит уже, а лежит — причём не где-нибудь, а прямо на моей телеге! Точнее, на той, что я нанимаю. Раскинулся по-барски: сапоги кверху, фуражка набекрень, и храпит на всю округу.

— Спит человек — и пусть себе спит. Саблю бы только забрать, чтоб не украли, — предлагаю я, и все согласно кивают.

Телега эта почти моя, место знакомое, ночь тёплая, а во дворе постоянно кто-то из персонала болтается — ничего с ним не приключится.

Алёшка объявился, когда мы уже собирались расходиться: вбежал, как полоумный в трактир, заорал, что у него саблю украли и что он сейчас весь этот вертеп подожжёт! Но, увидев своё оружие в руках у Григория, мигом остыл, поблагодарил и, к нашему удивлению, даже не стал пить «последнюю». Только махнул рукой и отправился спать.