И, перебивая друг друга, они принялись горячо спорить — с цитатами и возгласами вроде: «Позвольте!», «Смысл теряется без соседних строф» и даже резким, почти обвинительным: «Вы смешиваете грамматику с поэтикой!»

Я же тем временем сидел, благоговейно кивал и делал вид, что тоже в теме.

Чуть погодя осторожно интересуюсь, с какого числа начинаются занятия. Оказалось — с восьмого сентября: немного подвинули из-за коронационных торжеств.

Слегка выбитый из колеи тем, что мои стихи, возможно, окажутся на каком-то там подарке для Императора (!), иду домой. По пути решаю заглянуть в табачную лавку — присмотреться к местному ассортименту.

«Дымка» я с собой привёз изрядно, но всё же может и не хватить. Впрочем, Москва — не глушь: найду тут умельцев, которые папироски крутят не хуже моих дворовых. Главное — прикинуть цены на сырьё.

Толчея в лавке приличная, но благородных, вижу, немного — лавка не из тех, где закупаются состоятельные господа. Может, потому и пускают меня к прилавку без задержки. Не успел я войти, как приказчик уже спешит навстречу, почуяв возможные барыши.

— Мне бы табаку хорошего… английского, может, или немецкого, — говорю рассеянно, оглядывая прилавок.

И тут вижу… папиросы!

Нет, не просто папиросы, а мои папиросы! И коробки — мои, название на них, какое я придумал — «Дымок», и шрифт — мой. Всё моё. Но вот сами папироски… Скручены из какой-то толстой, желтоватой бумаги. Да и размером другие: не мои изящные, а какие-то пухлые, неровные. Уродцы, да и только.

Что это ещё за хрень? Контрафакт, что ли?

Глава 29

— А это что у вас тут такое? — некультурно тычу пальцем в своё же ноу-хау… вернее, в его жалкое подобие.

— Вы, сударь, про эту безделицу? Так то бумажная трубка на разок. Поджёг — да кури себе, и возиться с набивкой не надобно, — охотно отвечает приказчик.

— Вижу, товару у вас немного. Не ходовой, стало быть? — интересуюсь.

— Да как сказать… — тянет он. — Пробная партия. Глядим, как пойдёт. Народ-то нынче разный: кто дивится, а кто и нос воротит.

— Ну, дайте, пожалуй, на пробу… — киваю. — А впрочем, давайте всё!

Приказчик аж рот приоткрыл.

Почему всё забираю? Да затем, что нечего мою торговую марку позорить. Люди попробуют, выводы сделают… А качество, я вижу, так себе: бумага дрянная, скрутка грубая, да и табак — чёрт знает какой.

Удивлённый, но довольный приказчик сноровисто собрал коробки в один увесистый пакет. Набралось двенадцать пачек…

Хм. А ведь ровно столько у меня и купил незадачливый ухажёр моей сестры — Михаил Михайлович Серебрицкий… или Серебряков? Собственно, покупателей было всего трое: один взял семь пачек, другой — четыре, ну и этот Серебрицкий-Серебряков — те самые двенадцать. После этого партия закончилась.

Но, блин… как они здесь очутились⁈

— Скажи-ка, любезный, а как бы мне повидаться с тем, кто товар сей привозит? — демонстративно катаю я рубль по прилавку.

В глазах уже немолодого приказчика блеснуло то ли любопытство, то ли самая обыкновенная человеческая алчность. А может, и предвкушение штофа водки: ведь неучтённый рублик, о котором не знает ни жена, ни хозяин лавки — самый сладкий.

— Завтра с утра обещал заглянуть поставщик, — торговец от волнения даже перешёл на шёпот. — Коробок у него, говорит, нет, вот он сейчас и мечется — ищет, во что упаковать. А «Дымка» много… Так что извольте к девяти утра подойти.

— А если он опоздает? Или, наоборот, явится раньше? — допытываюсь я.

— Коли раньше придёт — всё равно ждать станет: наш Фёдор Иванович, хозяин, раньше девяти не бывает, а деньги за товар — только через него. Ну а ежели позже… тут уж вы сами решайте: ждать его али нет — ведь в девять вы точно здесь будете.

— Молодец, соображаешь, — хмыкнул я, толкая рубль к локтю приказчика. — Твоё.

Сама конкуренция меня не пугала — я, как бывалый коммерсант, прекрасно понимал: в таких делах всё решают массовость и связи. Произвести дешевле, сделать больше и распихать куда только можно — обычная, рабочая схема.

А вот к тому, что мою идею начнут позорить, ухудшая качество товара, я готов не был. И главное — как быстро! Я, конечно, заезжал к себе в деревню после визита к Велесову… но всё равно: папироски в Москве появились слишком уж скоро.

Потолкавшись в лавке ещё немного, я решил заодно прикупить табачку получше да подороже. Бумаги у меня ещё прилично, коробки тоже в наличии — пусть и несобранные пока. А табак, как ни крути, — дело расходное: лишним не будет.

Выкинув странности из головы, иду по Никольской, уже битком набитой народом.

Праздник как-никак — вся Москва гудит, как самовар на углях. Люди съехались со всех концов: у торговцев теперь самый бум, у лавочников — золотая пора.

Гостиницы, постоялые дворы, трактиры, церкви — всё забито под завязку. Гомон лезет в уши, как наглый кот на любимый диван: не прогонишь и не отмахнёшься.

— А вот кому пирожки!

— Платки, чудесные платки. Лучший подарок вашей даме!

— Заходите в наш трактир — мы устроим для вас пир!

Кстати, рекламные слоганы — тоже тема!

Вот, например, из будущего:

«Лучше сосок не было и нет — готов сосать до старых лет». Правда, Володя Маяковский сказал это про детский товар, но и для папиросок, в принципе, сгодилось бы… Хотя нет — это уж слишком, даже для меня.

Или, скажем: «Заплати налоги — и спи спокойно». Купцов, понятно, слоган этот не впечатлит, зато в оборот возьмут местные фискальщики. Подарить им, что ли?

«Хорош до последней капли» — вроде бы про кофе, но чем коньяк хуже? Подойдёт вообще ко всему, что льётся.

«Ты этого достойна» — к помаде, к белью или, прости Господи, женским прокладкам. Ведь была же у меня мысль и об их производстве…

«Просто добавь воды» — может, для квасного порошку сгодится? Что, нет ещё такого продукта? Ну так будет! Бизнесмен я или кто?

Чёрт, да я таких слоганов под сотню припомню! Не все, конечно, подойдут… но направление мысли мне нравится.

Подходя к дому, я заметил у своей калитки какую-то нездоровую суету: аж три бабы и один кургузый мужичонка — по виду точно не дворяне, а скорее из мещан — тащили ко мне во двор какие-то пожитки. Любопытно.

— Что это у вас тут, бабоньки? — окликаю.

Мать моя женщина, отец мой мужчина… Так это ж мой Владимир, красно солнышко, в состоянии нестояния.

— Балуем мы его, — сухо и безжалостно постановил Тимоха, завидев меня. — Гнать пинками надобно.

— Может, случилось у него что? — не спешу я с осуждением. — Проспится — спросим.

— Ага, случилось! Жалованье дали! Сам вчера хвастался, — фыркнул Тимоха. — Да хрен с ним. Ты в мастерские на лихаче поедешь или карету запрягать?

А надумал я проехаться по механическим мастерским — найти таких, кто сможет мне измыслить станки для папирос. Тимохина, кстати, идея. Сам бы я, может, и изобразил что-нибудь, но… зачем мне напрягаться, коли на Руси таланты водятся? Блоху, вон, подковали… Или нет ещё?

— Нет, кони не отдохнули ещё толком, — ворчу я. — И так чуть не загнали их, ирод.

Тимоху мне не жалко, хоть и его дорога измучила. Да и что это за работа: на козлах посидеть? А вот кони… кони денег стоят.

— Так у Фёдорова мастерские же… — напомнил Тимоха, ничуть не обидевшись на то, что я в качестве аргумента привел не его усталость, а заботу о лошадях.

Всё-таки мы потихоньку тут осовремениваемся, меняем мышление. Тимоха прекрасно понимает, что скотина — вещь ценная, её беречь надо.

Еду на пролётке. Хотя пройтись пешком и недалеко, но таксист… тьфу ты, извозчик уверил, что дорогу к мастерским знает.

Место, куда меня привезли, с улицы выглядело неприметно — всего лишь лавчонка. Само производство располагалось ближе к Москве-реке.

Захожу внутрь мастерских по-хозяйски — меня никто не останавливает, да и некому: в цеху одни бабы да дети. А вот, судя по всему, хозяин уже спешит мне навстречу. Солидный дядя: лысина намечается, брюшко выпирает из-под сюртука, но взгляд острый, цепкий — сразу видно, человек дела.