— Да на кой нам такая порода-то? — бурчу я. — Первый раз слышу, чтоб лошадь называлась «мышастая»!

— Лёш, — вздыхает Тимоха, закатывая глаза, — порода и масть — это разные вещи. Мышастая — это цвет, типа окраска, понял? Ты именно это и спросил, будто сам слепой. А порода у ней обычная — вятского корня, но, чую, и от башкир что-то намешано. Шаг у неё бережливый, под седлом удобная, и хоть красоты — как у телеги, зато работящая, непривередливая.

— А, так это масть?.. Во я идиот! Ну, тогда вернёмся!

Я обернулся на хмурого продавца и собрался идти к нему опять. Не извиняться, конечно, а поторговаться.

— За четыреста, барин, отдам! — крикнул дядька, заметив, что я остановился и гляжу на него. Впрочем, без особой надежды в голосе.

— Лёха, ты всё по красоте сделал! — шепчет довольный Тимоха. — Сразу цену сбил! Типа не шаришь в конях, денег немного, но самодур — сыграл как по нотам! Хрен бы нам столько сразу уступили, если б не твоя «глупость». Ты ведь ткнул прямо в больное — конь неказист, и хозяин это знает. А таких, как я, знатоков с деньгами ещё поискать, — добавил он, хваля меня, а заодно и себя.

— Упряжь в цену входит? — сквозь зубы проговорил я, ещё раз осматривая лошадь. — Звать как?

— Не входит, барин… А звать Клоп, — отвечает продавец.

— Как⁈ — громко изумился я.

— Эх, бери с упряжью! — торопливо соглашается мужик, мгновенно прочитав всё на моей не слишком хитрой физиономии.

— Дай попробую, как ходит, — Тимоха мягко оттирает меня и собирается сделать тест-драйв для Клопа.

— Шесть лет всего! Спина, как бревно, рысь — будто подвеску сменили: мягкая, экономная. Шаг широкий, ровный, галоп собранный, без валкости. На ухабах и колеях — словно по струнке идёт, копыто крепкое… Лёха, золото, а не конь! — тараторит по дороге Тимоха, радуясь покупке. — Свои пятьсот стоит, а ты вдобавок сотню вымутил! А ещё: дыхание чистое, потеет умеренно…

— Изыди, — морщусь я от его назойливости, но ару не унять. Удачная покупка всколыхнула какие-то струны его армянской души, и теперь он всех любит. Даже этот местами несправедливый к нему мир.

— Барин! Радость-то какая! — на меня налетел вчерашний сусловский попутчик, в дымину пьяный. И это с утра-то!

— Родила? — сразу понял я.

— Богатырь! Весь в папку. Ещё вчера! — радостно выкрикнул мужик, покачнувшись.

— А дочка где? — интересуюсь.

— Да в гостинице же! — искренне удивился молодой папаша. — Не побрезгуйте!

Мне суют под нос стеклянную бутыль с остатками какого-то мутного пойла. Наверняка того самого, на которое пошли остатки денег, что я дал на гостиницу.

— Давай зайдём в больницу? — предлагает Тимоха, который, как вы помните, этот мир всё ещё любит.

— А коня куда девать? — бурчу я. — Ехать надо домой.

— Я могу верхом! — предлагает ара, полный благих намерений.

— Ладно, давай, — соглашаюсь я. — Только купить роженице надо что-нибудь.

— А ты, барин, пятачок лучше дай в подарок, — по-крестьянски хитро советует папаша. — А я передам.

Ага, щас! Разбежался!

Больница — недалеко, и вскоре мы уже в отделении для рожениц. Здесь тесно и душно, воздух стоит тяжёлый, пахнет уксусом, дёгтем и ещё чем-то кислым — вроде прокисшего молока и пота. Подоконники облеплены сонными мухами, по углам валяются какие-то тряпки — скорее всего, пелёнки.

Пациенток всего две: одна баба неопределенного возраста, закутанная в платок по самые глаза, а другая — вчерашняя попутчица с Машенькой.

— Ты пошто сбегла из нумера⁈ — ругается горе-отец, завидев дочь.

— Я маме помочь, — невозмутимо отвечает та.

И в самом деле: Машуля поит маму чаем и суёт ей недоеденный вчерашний пряник. Думаю, специально приберегла.

У меня с собой тоже гостинцы — простенькая переносная люлька для новорожденного, обитая ситцем, которую мне в лавке втюхали как «лучший московский товар».

Я уже выяснил: рожениц здесь держат сутки, от силы двое, ибо места мало. Кормят жидкой похлёбкой да мутным чаем из самовара, а дальше — домой, в ту же Сусловку, например. Там уж без вариантов: сразу в поле, на работы. Никакого тебе декретного отпуска.

— Алексеюшкой назвали, — показывают мне сморщенного младенца, который пока спит.

Под такую хитрую лесть пришлось рубль дать и ещё семь копеек сверху. Дал бы больше, да мелочи с собой не оказалось.

Провожаемый хмурым взглядом папаши, которому, по всему видно, из мелочи не достанется ни копейки — жена уж больно решительно упрятала подарок за пазуху, — и восхищённым взглядом Машеньки, я выхожу во двор больницы и тут же попадаю в капкан.

Вернее, в капкан попал мой Тимоха. Его зажали с двух сторон — с одной полицейский с красным носом, с другой — некая дама лет тридцати, а может, и поболе. Не старая ещё, но точно не в моём вкусе: к такой я свои «фаберже» подкатывать бы не стал. А вот за Тимоху не поручусь, он ведь у нас человек непредсказуемых вкусов.

— Не украл я! Не украл! Вот барин, у него все документы! — лепечет Тимоха, и я вижу, что от его недавнего благодушия не осталось и следа. Глаза бегают, голос дрожит, словно его застукали не с чужой лошадью, а с чужой женой.

Показываю расписку, которую мне дали на ярмарке. Всё чин по чину — купчая с именем продавца, ценой, описанием масти и меток и свидетелями. Серьёзная ксива, короче.

— Ах, я и не знала, что Карл Клопика продал. Уж простите, моя вина, — печалится женщина, и объясняет, отчего она пристала к Тимохе. Ведь дама явно дворянка и не пара моему конюху, каким бы Дон Жуаном он себя ни считал.

— Что, хороший конь? — спрашиваю я. — Купили утром, на Сенной.

— Ах, я так виновата перед вами! — продолжает дама, прижимая ладонь к груди. — Просто муж мой… он такой несносный бывает. Конь тут совсем ни при чём. Это всё нервы, усталость… в семье у нас разлад, да вам, молодым, понять трудно.

— Позвольте представиться, — говорю я. — Алексей, дворянин Буйского уезда.

— Серафима Рот, — отзывается она, — а хотите, я Клопика у вас выкуплю обратно? Триста рублей дам! Дети мои его обожали, а у меня их пятеро, и старший, Аполлон…

— И за пятьсот не продам, — перебиваю я. — Во-первых, я за него четыреста заплатил, а во-вторых — уезжать мне надобно, и другого искать времени нет. Прощения просим.

Деловая какая! Триста! Аполлон, пятеро детей, несносный муж… Видали мы таких ушлых. На жалость хочет развести юнца?

— Лёха, а я понял, кто это, — шепчет Тимоха, когда мы, наконец, отделались от полиции и многодетной мамаши. — Это же жена нашего губернатора Карла Ивановича! Глянь, что в расписке за имя.

— Да тут неразборчиво, — щурюсь я, — не привык я к этим писарским завитушкам. Хотя… точно он — Баумгартнер! Может, зря я ей отказал? Впрочем, зная здешние порядки, ещё хуже было бы, кабы согласился. Против губернатора идти — всё равно что против течения грести.

Карл Иванович у нас персона весомая — генерал с покровителями в самой Москве! А из местных «тяжеловесов» водит дружбу с Борщёвым. Не тем, что Афоня из фильма, а настоящим генералом-лейтенантом и сенатором вдобавок. Известный в будущем «Дом Борщёва» ещё строят, мы как раз мимо проходим. Каменщики на лесах копошатся, известь летит, стук молотков на всю улицу. Я же знаю, каким он станет — трёхэтажный особняк с величественными колоннами и десятками комнат. Даже царю не стыдно в таком жить. А потом и вовсе табличку повесят: «Памятник архитектуры».

В гостинице, забирая вещи, сталкиваюсь с дядей Серёжей. Тот провожает меня покровительственным хлопком по плечу, а его дочка, Софья, обжигает заговорщицким взглядом — мол, помни нашу тайну. Хороша девчонка и, видно, уже созрела во всех смыслах. Да и мечтает, пожалуй, только об одном — вырваться наконец из-под опеки маменьки с папенькой.

Дорога обратно скучная, ничего примечательного — те же перелески, луга да редкие возы навстречу. Перед моей усадьбой, однако, столпотворение: две телеги сцепились, колёса вклинились одно в другое, кони хрипят, мужики ругаются. На одной — груз из Осинок. Хм… для мёда рановато, а вот для медовухи — в самый раз. Точно, бочки какие-то.