— Розги — само собой… — протянул я, обдумывая ситуацию.

— Да отпусти ты их, деньги тебе не лишние. А за оброк — поди ещё получишь, — даёт дельный совет священник.

— Ладно, раз советуешь… я, кстати, сам хотел Тимохе вольную дать.

— Вот что зря, то зря, — качает головой Герман. — Вижу, сроднился ты с ним после того случая, когда он тебя, считай, чуть не угробил. Странное, конечно, дело, но твоя воля. Хочешь дать вольную — давай. Только тогда уж не выборочно, а зараз всех проси освободить.

— Это почему? — спрашиваю, чертыхаясь про себя. Как не скрывал, а перемены в моём отношении к Тимохе заметили все, кому не лень. Только вот спрашивать решаются не многие.

— А потому, — объясняет всезнающий Герман, — что наш губернатор не жалует, когда одно за одним прошения о вольных подают. Да и сам государь император иной раз отказывает. Мол, не к чему чернь баловать — свобода, дескать, к бунту ведёт. Иван — другое дело. Он мужик обстоятельный, толковый. От него и тебе польза, и казне прок.

«И тебе, поди, чего посулили…» — думаю я, глядя на Германа, но вслух не говорю — человека обижать не к чему.

— А Тимоха… — протянул батюшка, — от него толку никогда особого не было. Разве что к коням подход знает, да к бабам.

«Ха! Не шибко-то Тимоха, похоже, переменился! И тогда, и сейчас с конями и бабами ладит. И дерзок был, и дерзок остался. Один и тот же психотип, хоть попаданца возьми, хоть донора — оболочка новая, а суть прежняя», — умничаю я про себя.

Дома чистота и порядок. Мирон уже проспался и, бросая на меня виноватые взгляды, проявляет неслыханное трудолюбие: колет дрова, воду носит, мусор в яму таскает. Ну-ну, всё равно ему быть битому. Бухать можно, да вот попадаться барину в первый же день… общество не поймет, если не накажу.

— Что там дома? Как жена? — спрашиваю я Тимоху, который объявился после ужина, довольный, сытый и с видом человека, у которого всё в жизни наладилось.

— Да как подарки стал доставать — ей да ребятне, — улыбается он, — такая ласка сделалась! Хоть и потаскана она, и брюхата, а как глянула благодарно — тут я и не устоял. Всё-таки семейные ценности, знаешь ли…

— Знаю, — обрываю я «примерного семьянина». — А ты в курсе, что Иван-то не пропал вовсе? Он с коммерцией в Нижний поплыл. Выкупиться хочет, шельма. Рублей так с тысячу ассигнациями с него хочу взять…

— Нормально за четверых, — рассудительно кивает Тимоха. — Старшего не отпускай, работящий он у него: и пашет, и сеет, и по дому всё делает. Повезёт Фёкле, Прошкиной дочке, с таким-то мужиком.

— В Буй, говорят, намылился ехать. А дом оставлю старшему, — решаю я. — Раз такой работящий — пусть живёт, плодится и хозяйство держит.

— Да ну их всех к буям, — зевнул мой крепостной, ковыряясь ложкой в вазочке с малиновым вареньем.

— А вот сколько, интересно, с тебя взять за вольную? — ухмыльнулся я, глядя на Тимоху.

— Это ещё зачем? — застыл он, не донеся ложку с вареньем до рта. — Не надо мне этого!

Пришлось пояснить, что власть-де не одобряет, когда крепостных освобождают. Один раз ещё пропустят, а коли каждый год подавать прошение станешь, то и зарубить могут.

— Идиотизм! — возмущается ара. — Нет, ну ты подумай: твои крепостные, а ты им и волю дать не моги? Что за законы у нас такие⁈

— Ты покритикуй ещё громче! — одёргиваю его. — Услышит кто…

— Да кто услышит? — отмахивается ара. — Все во дворе: даже Анна с Николашей гуляют. Кстати, она, похоже, и помирать передумала — слаба, но к жизни интерес имеет. В баньку вот собирается… Я бы и сам сходил, Катька с Мироном, поди, уже растопили. А ежели человек к бане потянулся — значит, живёт.

Он почесал затылок, глянул в окно и добавил:

— Где, кстати, Ермолай наш шляется?

— Я ж дом ему выделил, — говорю, — пошёл глянуть, может, что подлатать надо. Помнишь ту семью, что я продал? Вот их домик. Надо, конечно, поправить кое-что… Да неужто он, солдат, кашу из топора не сварит?

— Вот ты окончательно уже тут ассимилировался, мысли все… колхозные, — усмехнулся ара. — Слушай, да не буду я выкупаться. Одно дело — за мной дворянин стоит, другое — сам за себя. Тут и спрос другой. Зарубят так зарубят.

— Ладно, подумаю. Твоей когда рожать-то?

— Вроде два месяца ещё…

— Наверное придётся тебя тут оставить, когда на учебу поеду. Как бросишь жену с малыми детками, которых у тебя уже трое? — якобы рассуждаю я.

— Да иди ты! — всполошился ара. — Чё ей будет-то? У меня ещё батя жив, и у неё обе бабки — неужто никто не поможет? И в деньгах нужды нет. Да и вообще не я это дитя заделал! Несправедливо! — возбужденно затараторил он. Видать, перспектива надолго засесть в глуши с неказистой женой под боком его пугала.

Старшие дети у конюха уже самостоятельные, по деревенским меркам. А вот малой народится к сентябрю-октябрю… Хотел сначала поддеть товарища, но, пожалуй, и в самом деле отошлю его домой — то есть сюда, в имение. Пусть заодно и за новым старостой присмотрит. Если тот, конечно, согласится у меня работать.

А вот и он, кстати. Ночевать ему ближайшие пару дней придётся у меня: в новом доме — ни посуды, ни спального, и печь ещё не топится.

— Ну что, подумал насчёт работы? — спрашиваю.

— Подумал, — кивнул Ермолай. — Согласен. Дом хороший, печь недавно перекладывали, колодец во дворе, опять же, свой. Хозяйства большого не заведу — так, курей, может, парочку… До женского полу я не ходок, но если с кем слюбится — уверен, не обидишь. И ещё… надобно сбор людской устроить в воскресенье, да представить меня народу. Чтобы, значит, уже с полным правом мог вопросы задавать да распоряжения раздавать.

— На заутреню собрать почти всех можно, — рассуждаю я, — кроме хуторских. Тех отдельно звать надо.

— Кстати, по хуторским… есть разговор, — Ермолай понизил голос и бросил взгляд на конюха. — По поводу пасеки твоей…

— Тимоха, иди-ка коней проверь, — приказываю я.

— Будет сделано, барин, — с готовностью отзывается тот.

Хитрец! Знает, что всё равно расскажу ему все секреты.

Едва ушёл Тимоха, как вернулась Матрёна — и пришлось звать Ермолая ко мне в спальню, она же, рабочий кабинет. Кстати, непорядок у меня в доме: комнат свободных хватает — в барском крыле их целых четыре, в одной нынче Пелетина живёт, а остальные стоят без дела. Может, соединить их между собой, расширив апартаменты? Супер идея!

Вот только, боюсь сломать какую-нибудь несущую стену. Впрочем, мастеров ведь нанять можно — не в каменном же веке живём. Но лень… лень меня одолевает. Настоящая, барская. Москва — большой город, заставляла бегать, как савраска: то одно достань, то другое раздобудь. А тут — лепота! Тишина, воздух чистый, время течёт лениво… и я вместе с ним.

— Хорошо у тебя тут… и в селе, и в доме, — произнёс Ермолай, точно в лад моим мыслям. Он неторопливо оглядел комнату — не то чтобы богатую, но опрятную: портреты родителей на стене, икона в углу, занавески чистые, пол натёрт до блеска. Широко перекрестился и, не дождавшись приглашения, опустился на единственный стул.

Я же устроился в полукресле, которых у меня два, и приготовился слушать Ермолая.

— Пробовал я твой мёд, что на хуторе делают, — приступил к делу староста. — Добрый медок. Стал расспрашивать про пасеку… Говорят, новинка у тебя — улья стоят. Слыхал я про такое, у нас в селе тоже пробовали.

— То батюшка мой привёз, перед самой смертью, — припомнил я. — Из-под Чернигова, там у них этот способ давний.

— Знаю, — кивнул Ермолай. — Про то и речь. Улья-то, стало быть, твои, а крепостной твой за ними ходит. Так вот, скажи, барин, сколько тебе от того доходу идёт? А то слышал я, будто возит он мёд в город да продаёт — сам, без твоего ведома.

— Оброк ли, али иное? — бурчу я, шустро лезя в мамины хозяйственные тетрадки, где она записывала доходы, долги и цены на зерно.

Сразу натыкаюсь на запись: «Покупка ульев. Прокопович.» Судя по дате — дело уже после смерти отца было. Значит, мама покупала. Отдала немного: за сорок ульев — сто шестьдесят рублей серебром. Правда, без доставки, но всё равно недорого — я ж видел колодный улей по рублю, а тут штука посолиднее. Ульи в это время — новшество, не у всякого в округе найдёшь.