Но самое выгодное, конечно, — армия. Солдат — он народ сплошь курящий. Я мог бы делать папиросы специально для них. Только вот беда — бумажные пачки дороги… А если врассыпную продавать? Вон, есть же всякие портсигары — медные, деревянные… Почему бы не придумать солдатский вариант попроще? Солдат ведь тоже человек, и медяшку какую за удобство не пожалеет. Опять, выходит, мне этим озаботиться надо и портсигар придумать — простой, крепкий, солдатский.

Сижу, ломаю башку над устройством для скрутки. Вручную — оно, конечно, можно, но для армии, где счёт пойдёт на тысячи, такой труд выйдет золотым: крепостным я всё-таки плачу. За дело пока посадил четверых, плюс Фрося — старшая, приглядывает, чтоб не халтурили.

Люба, кстати, плотно прилипла к Матрёне, и та её откровенно опекает, не давая обижать новенькую. Пару раз даже высказалась — мол, неплоха девка в готовке, ещё лет десять у неё на подхвате побудет, и можно будет доверить кисель варить, к примеру. Шутка, конечно. Но тон понятен: новенькую она уже «приняла».

Устройство для одинарной скрутки я ещё помнил — дело, в общем-то, нехитрое. Но мне нужен станок. Настоящий. А тут уж не обойтись без мастеров — тех, кого здесь розмыслами кличут. Искать придётся, договариваться. Сам я, положа руку на сердце, руками ничего толком делать не умею.

Так… на одну папиросу уходит порядка двух граммов табака. Если брать дешёвый — копеек по тридцать за фунт, да россыпью…

Я углубился в расчёты. Выходило, что трубка всё равно дешевле, но плата за удобство и цивильность, да ещё и моё послезнание, дают моему делу почти стопроцентный шанс на успех! Только вот серьёзных денег без станка не будет.

— Барин, дозволишь? — приглушённый голос Ермолая из-за закрытой двери звучал устало, но по-прежнему по-деловому.

— Что, принял хозяйство? — смотрю на него внимательно. Про дочку он, кажется, уже и не думает.

— Есть кое-что, о чём доложить хочу…

— Неужто прежний староста много наворовал? — усмехнулся я.

— Может, и крал, да по бумагам не видно, — пожал плечами Ермолай. — А вот недоимки с людей собирал худо. Тебе многие должны: оброк не у всех выплачен, а за три года много набежало. Иван с них особо не требовал. Сказал, мол, барин так распорядился. Дескать, пил ты тогда дюже.

— Было такое, — признал я. — Мог и ляпнуть, чтоб последнее с крестьян не драть.

— А мог и корысть поиметь, — предположил вдруг Ермолай. — Я, мол, тебе отсрочку, а ты у меня во дворе дрова поколи… али ещё чего. Хитер твой Иван. Я не такой. Я порядок люблю.

— А дом он свой почём продаёт? — интересуюсь я.

— Пятьдесят рублёв. — Ермолай почесал затылок. — Там не только дом. Ещё баня, амбар, овин…

— Понял, понял, — перебиваю. — Так, спросил… любопытства ради. А с должниками что? Как думаешь взыскивать? Или простить голытьбе какой?

— Голытьбе — можно, — кивнул Ермолай. — Да таких у тебя — половина. А по мне, пусть должок висит. Люди тогда и побаиваться будут и уважать больше.

Просидели мы с Ермолаем до вечера.

Завтра воскресенье, а сегодня, стало быть, баня. Её уже натопили, и я, как хозяин, иду первым. Интересно, кто парить явится? Опять Катька? Нет уж, увольте. Пусть мои красавицы меж собой решают. Одна, правда, замужем, вторая — почти.

Но вот Ефросинья меня уже не боится — привыкла, знает, что я рукам волю не даю. Иной раз, конечно, и тянет… но совестно. Я ведь не урождённый барин: под сраку лет прожил в цивилизованных условиях и пользоваться беспомощностью да бесправием крестьянок попросту не могу.

Угадать не получилось — парили меня обе девицы… причём обязанности между собой они разделили. Пар поддавала, к примеру, Фрося, а веником орудовала Люба. Обливала плечи да спину водой снова Фрося, а чистую рубаху и квас после бани подавала уже Любовь…

Конечно, сейчас грех — это не только вольности всякие, но и просто смех лишний, разговоры «не по чину», да и само совместное мытьё уже, считай, прегрешение. Девки потом, конечно, помоются отдельно, но сам факт… А организм мой, что уж тут скрывать, на молодых, да ещё стоящих рядом, отреагировал вполне ожидаемо. Украдкой брошенные смешки ясно дали понять: дворовые сиё приметили.

Вот теперь думаю: может, зря тогда Любу выгнал? Дурак пугливый. Хотя, с другой стороны, у меня ж завтра поутру исповедь. Куда уж грешить? Или, наоборот… как раз и время согрешить да потом покаяться? Но поп мой лютый, наложит ещё какую-нибудь епитимью — не обрадуешься.

Нет, я уж потерплю… До Москвы. Там, глядишь, и батюшка посговорчивее, и грехи попроще будут.

Кстати, тут я припомнил, что всё это ведь в исповедных росписях фиксируется. Барин ты али крепостной — раз в год изволь явиться на исповедь. А я перед Великим постом в этом году так и не исповедовался и уже поди где-нибудь на карандаше у духовной канцелярии числюсь!

Шучу, конечно. Но не с церковью шутки шутить! Не хватало ещё, чтоб Герман про меня плохое думал, мол, «барин-то наш без исповеди ходит! Душу загубил, да ещё и нововведения какие-то в хозяйстве мутит!» Нет уж… пойду.

Исповедь прошла как по маслу. Отец Герман исповедовал без лишнего энтузиазма и провокационных вопросов не задавал.

— Читаешь ли Евангелие и иные духовные книги? Носишь ли нательный крест и не стыдишься ли его? Не используешь ли крестик в качестве украшения, что есть грех? Не гадал ли, не ворожил?

Будто заранее знал, что именно в этих пунктах я перед Господом чист, как младенец. И всё бы так гладко и закончилось, кабы под самый занавес батюшка не поинтересовался:

— Было ли сребролюбие?

Отвечаю, как на исповеди… Тьфу ты, так я ж на ней и стою!.. Было, мол. Каюсь.

— То грех малый, — успокоил поп. — Прочтёшь то-то и то-то, да сто поклонов отобьёшь.

В общем, легко отделался. Даже как-то подозрительно легко.

— Зайдёшь ко мне после службы. Разговор есть, — совершенно по-деловому попросил, а может, и приказал, отец Герман напоследок.

Надо — так надо. Я выбросил это из головы и остаток службы пытался уловить в себе хоть какие-нибудь отголоски веры. Вроде бы даже полегчало на душе: всё сделал как положено — исповедался, стою на службе, благодать жду.

— Вижу, Алексей, за ум ты взялся: семью выкупил, которой беда грозила, да ещё и греховный соблазн поборол, — хвалит меня поп в беседе тет-а-тет, уже когда все разошлись.

Стукнули ему, значит, про меня. Явно информация из исповеди Любы! И ведь не уличишь в этом отца Германа: исповедь, поди ж ты, тайна великая.

— Взрослею, батюшка. Да о чём речь-то хотел вести? Не томи уже — дел и у тебя хватает, и у меня…

— Деньги… — начал он несколько неуверенно. — Деньги нужны срочно. Тысяча рублей… Сможешь занять до зимы?

Вот те на! Деньги у меня немного, но есть. Да и те арендные, что Аннушка мне всё норовит всучить, я тоже в уме держу. Опять же овёс скоро продавать буду… Блин, да ещё и от старосты выкуп получу!

И поп про это, похоже, в курсе — Иван-то тоже на исповеди был!

Вот же спрут эта религия нынче — ничего не утаишь. А я всё гадал, с чего это мне за сребролюбие так мягко прилетело? А оно, выходит, авансом: я, мол, тебе грехи отпускаю, а ты мне — косарь. Теперь по понятиям не занять нельзя. Некрасиво. Вот разве только под расписку?

— Займу, батюшка, — кивнул я. — И зачем не спрошу. Дело, поди, важное. Но расписка бы не помешала. А ну как призовёт тебя Господь к себе? Ведь всякий человек, как известно, смертен… — пояснил я свою просьбу и, не удержавшись, закончил мысль цитатой классика из будущего: — «И это ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен».

Вижу, Герман немного растерялся. Думал, пацан растает от похвалы да просто так деньги даст? Может, с Лёшкой такое и прокатывало. Да уверен — прокатывало! Уж сколько бывший владелец моего бренного тела грешил — тут легенды ходят, — и ничего, отпускал-таки ему грехи батюшка.

Но Герман Карлович счет деньгам знает!

— Будь по-твоему… — быстро взял себя в руки священнослужитель. — А зачем деньги — не секрет. Колокольню буду ставить. Приход, сам знаешь, бедный… Но к зиме, даст Бог, как урожай продадут — рассчитаемся…