— Моё почтение, Полина Петровна, — учтиво склонил голову Гришка. — Так рубль — это за сыромятную, а я дубил! А дубовая кора нынче дорога. Как здоровьечко ваше, а не при…

— Не приснился ей единорог, не приснился! Отвечай на мой вопрос, — нервно перебил я. — Ишь, кора у него дорога, поди в моём лесу и драл!

— Не в вашем. У нас и дубов, почитай, нет близко. А у Аннушки Пелетиной. Она и дозволила! Вот везу ей свежие журналы из Костромы. Только вчера привезли из самой Москвы! Просила купить… Купил!

— Семьдесят семь рублей, значит, вышло. Хм… неплохо. А не пропил ли ты их часом? — опять лезет с вопросами Полина.

Ну что за баба? Гавкнуть на неё, что ли?

— Пропил, как не пропить… — засопел Гриша, — рублёв пять. — Да двадцать копеек за нумер, да за журнальчик Аннушке семьдесят копеек отдал.

— Так, Поля, постой… — говорю я, — Гриша, что в деревне-то у нас? Не помер ли кто? Пожару, али иного разорения, не случилось? Все ли живы-здоровы? — спрашиваю уже прямо, без обиняков. — А ну, живо рассказывай новости, а то плетей всыплю!

— Да за что же плетей, прости Господи⁈ — испугался Гришка. Видно, помнит прежнюю науку — розги те, что я ему когда-то прописал. За дело, разумеется: коли таких не проучить, они и сами не ведают, как жить надо.

А вот даром красноречия этот кожевенных дел мастер не обременён.

— Пожара нетути, Господь милостив, — Гришка опять крестится. — Да и иного разорения нет, слава Богу… Никто не помер, а кто ж станет болеть в страду-то? Рожь убирать пора, вашу, конечно, в первую очередь. Урожай — загляденье! — почти успокоил меня Кожемяка.

— Ну и славно, — сказал я, облегчённо выдохнув. — Поедем, коли всё в порядке. А то сказывали, будто неладно у меня в селе что-то. Ладно… доедем — Ивана призову, он мне всё толком расскажет.

— Так нет его, Ивана-то! — донеслось мне уже в спину.

А вот щас не понял! Все же живы-здоровы… Опять высовываюсь в окошко и зло смотрю на Гришку. Тот хоть и вины за собой явно не чует, голову вжал и торопливо пояснил:

— Сбег он, падла! Жёнку и детей бросил, а их у него четверо! Видно, грех какой на душе был — не иначе. Но в розыск подавать некому — вас-то нетути…

Сбег? Я, вроде, его сильно не обижал, даже наоборот… И что делать в таких случаях? Ловить как-то надо.

Если вдуматься, то кроме меня, пожалуй, и некому заявить о бегстве крепостного. Да и, строго говоря, Иван — не беглый вовсе. У меня ведь в селе есть люди, что по полгода на откупы уезжают. Барщину исправно отрабатывают, я и не дёргаюсь. Паспорт выписать — дело нехитрое, и у Ивана, к слову, он есть, так что формально он и не сбежал вовсе.

Но всё ж странно. У него четверо детей — правда, старший уже жених, невеста сосватана. Хозяйство крепкое, дом ладный, скотина в хлеву. И вдруг — исчез. Куда? Зачем? Ни ссоры, ни долгов, ни причин особых… Разве что тайна какая, да неведомая мне.

Вспомнил тот случай, когда Тимоха мой в каталажку угодил. И сейчас на миг мелькнула та же мысль — вернуться, проверить костромские каталажки, а то и в розыск подать на беглого. Но, рассудив трезво, решил не метаться. До деревни рукой подать, подожду с полчасика, а там уж проведу свои «следственные действия» — сперва с семьёй Ивана потолкую, потом и соседей расспрошу. Да и вообще, не верю я, чтобы он сбежал по доброй воле.

— Ой, неладно у тебя в селе, коли староста убёг! — зудит в карете сестра. — Значит, вор!

— Может, и вор, а может, и пьяный где лежит. Вызнать для начала надобно: когда пропал, при каких обстоятельствах, — возражает обстоятельный Ермолай.

— Да что ты меня, дочку прокурора, поучаешь! — вспыхнула Полина.

— Тихо вы там, — оборвал я их. — Уже подъезжаем. — И, высунувшись наружу, крикнул: — Тимоха! Гляди в оба, на спуске не гони!

Да, тот камень, что тогда под колёса угодил, и ту самую аварию, после которой мы с Тимохой здесь очутились, в деревне ещё долго поминать будут. Как и то, что кобыла моя после охромела. Отдал её крепостным выхаживать, но не работница она уже. Самое разумное, пожалуй, пустить на колбасу, чем зря корм переводить.

Ворота моего имения закрыты, во дворе никого нет. Ну, оно и понятно: не ждали. Стучусь… вернее, Тимоха стучится. Скрипнула калитка, и в воротах показался заспанный Мирон, со всклокоченными волосами и опухшим лицом. Спит, паразит! Дел, что ли, никаких нет?

— Радость-то какая — барин вернулся! — промычал он, крестясь не то от радости, не то от испуга.

— Будет кому тебе розг всыпать, — усмехнулась Полина, поняв, что Мирон с похмелья.

— И вам, Полина Петровна, доброй ночи, — признал мою родственницу слуга, но ошибся со временем суток.

— Лёшенька! — раздался вдруг визг, и прежде чем я успел соскочить с подножки кареты, из сеней, как вихрь, вылетела Матрёна. Юбка развевается, руки в муке, щеки пунцовые, глаза горят.

Не отталкиваю няньку, да и сам, признаться, рад её видеть. От Матрёны пахнет печью, хлебом и домом — всем тем, чего так не хватало в дороге.

Она мельком осматривает меня с ног до головы, будто проверяет, цел ли барин после странствий, потом поспешно кланяется остальным и тащит меня в дом.

— Как знала, что сегодня будешь — пироги завела! — тараторит по дороге Матрёна. — Мало, конечно, но зато с маком, как ты любишь!

— Я, вообще-то, ещё с черёмухой люблю, — напоминаю я, и, не теряя времени, приказываю: — Тимоха! Живо к Иванову дому, зови всех, кто там остался. Буду допрос чинить!

— Знаешь уже? Сбег, ирод! — покачала головой Матрёна, вздохнув. — Детёв сиротами бросил! Ни слова, ни весточки — словно в воду канул.

— Знаю. Гришку Кожемяку по дороге встретили — он и поведал. — говорю я. — Ты вот что, Матрёна: приготовь место в гостевых на втором этаже — сестрице моей. А я пока Анну Пелетину проведаю.

— В огороде она, греется на солнышке… — сообщает нянька и, повернувшись к сестре, вежливо интересуется: — А вы, Полина Петровна, надолго ли к нам пожаловали?

— Да покудова терпеть станете, — отвечает та.

— Что, даже чаю не попьёшь? — вырвалось у меня само собой. — Да шучу я, шучу! — поспешно добавил я. — Живи, сколько пожелаешь, коли человек хороший. Места у меня много.

Бросаю самую ценную сумку у себя в комнате — остальное потом разберу — и выхожу во двор. Тимоха, вместо того чтоб исполнять приказание, возится с конями. Ну да, коней прежде всего обиходить надо — допрос подождёт.

Анну нашёл в огороде: опираясь на своего верного Николашу и на табуретку вместо клюки, она уже брела обратно, держа в руке пучок какой-то травы. Сзади семенила рябая Катька — моя служанка. Дурнушка редкостная, но глазастая и улыбчивая. Увидела меня — так вся и расцвела, выставив зубы наружу. Люб я, видно, всем… И Анне тоже.

— Батюшки святы! Живой! Ай, да и красавец совсем стал! — радуется бабка.

Помогаю ей войти в дом, где в воздухе уже вовсю витают разные приятные ароматы готовящейся еды. Рассказываю Анне и про домик, и про деньги, что получил от должников. Пелетина, конечно, руками замахала — мол, не надо, мне ничего! — но я и слушать не стал. Отдал всё, что было, прямо в её узловатые ладони. Ведь нет у неё никого. Понятно, что потребностей больших тоже нет, но и я просто так денег брать не стану. И так, считай, дом подарила.

— А вот, Аннушка, картину тебе показать хочу! — говорю с довольным видом. — Исполнил, стало быть, твоё поручение. Заехал по известному адресу — всё как ты велела!

Глазки у старухи загорелись живым интересом.

Мирон бухой, Тимошки нет, зато Ермолай под рукой — вдвоём с ним и заносим красоту в дом. Торжественно снимаю покровы и вижу, как преобразилась Анна.

— Ешь, расстарался, значит… А как ты довез-то её сюда?

— Да уж потрудиться изрядно пришлось. Дождик, а в карету не лезет… пришлось телегу нанимать.

Вижу что картина Анне понравилась, рассматривает её с улыбкой на лице.

— Ох ты! Лёша, бога не гневи! Я всё равно всё на тебя завещала — возьми деньги-то. Тратишься на старуху! И так обуза я тебе, — опять завелась Анна.