Я их заставлю, если не полюбить, то хотя бы запомнить мой продукт. Папиросная фабрика «Голозадов и Ко»… Чёрт, угораздило же меня попасть! Ну вот что за фамилия такая, а? Представляю, как это на вывеске будет смотреться…

С другой стороны, я теперь барин, а вот Тимоха у нас крепостной. И пока мы втроём чинно обедаем в трактире на почтовой станции, он, бедолага, возится с нашими лошадками. Народ, конечно, не поймёт, если барин из собственного кармана местным за уход заплатит. Да и доверия к рыжему пацанёнку, что тут в работниках, нет никакого. Молод, шустёр, но похоже, что косячник ещё тот. Это видно по надранному уху, которое алеет и призывает внимательнее относиться к предлагаемым им услугам.

— Три копейки всего, — протягивает он руку. — Это с сеном! Свежее! Лошадки ваши довольны будут…

— Изыди, — бурчит мой конюх.

Молодец, понимает, что палиться не стоит — крепостной должен всё сам делать, а не тратить барские деньги. Ну разве что барину так захочется. Но мне не захотелось — пусть пашет! А перекусить можно и в дороге. Репой, например, да квасом. А то, ишь, стервец, растряс меня по ухабам так, что до сих пор бока ноют!

Кстати, деньги у моего крепостного водятся, и я понимаю, что был не прав, сравнивая положение рабов и крепостных. Иные крепостные побогаче барина будут, а у раба в принципе никакого своего имущества быть не может. Так что Тимоха — тип состоятельный по местным меркам. Я у него сдачу, как правило, не забираю, да и время от времени подкидываю монетку-другую на карманные расходы.

Вот и сейчас, вижу — он не репу купил в дорогу, а кладёт в свою сумку что-то похожее на кровяную колбасу. Её мой товарищ просто обожает.

— Алексей, ехать надо, в дороге поспишь, — трясёт меня за плечо Полина.

Ба! Я уснул, сидя на солнышке. Встаю с лавки около трактира и, зевая во весь рот, лезу в карету.

Странный запах я заметил сразу, и видимо, учуял это не только мой нос. Полина, поёрзав, замерла и полезла в одну из своих сумок, что лежали в ногах. Не дамских, разумеется, — обычная дорожная котомка, видавшая виды.

— Ну-ка стой, окаянный! — крикнула она в окошко Тимохе и тот, уже выехавший из ворот трактира, послушно остановился.

Похоже, не только моя задница пострадала от нынешних дорог, но и пузырек моей сестры разбился. И был это, очевидно, спиртовой раствор чего-то, так как в карете остро запахло алкоголем и хлоркой. Пузырек — по виду аптечный. Болеет, что ли родственница?

— Уж не сифилис ли у вас, сударыня, раз сулему с собой возите? — невинно поинтересовался Ермолай, поводив носом.

— То от лихорадки! — вспыхнула Полина, так что даже щёки порозовели. — Как язык-то поворачивается такое спрашивать? Я, между прочим, женщина хоть и вдовая, но не гулящая!

И с этими словами она в раздражении принялась вытаскивать мокрое добро из сумки и перекладывать в другую.

Хм, сулема, то бишь хлорная ртуть действительно продаётся в аптеках. Но зачем она сестре? А ну как болеет в самом деле? Иначе зачем эту отраву с собой таскать? Отраву! Можно ведь и отравить этой дрянью!

Косвенно подтвердилась ядовитость раствора ещё и тем, что Полина сумку выкинула. Пусть она простая, тряпичная и не дорогая вовсе, но человеку рачительному, как моя сестрица, не свойственно выбрасывать вещи без нужды.

— А вот помнишь, шесть лет тебе было, когда мы с маменькой гостили у вас? И ты с гусями дрался? Такой маленький был, а такой смелый. Я этих гусей до сих пор стороной обхожу, дурная и злобная птица, — болтает без умолку Полина.

— Зато вкусная, — бурчу я сквозь сон, неохотно поддерживая разговор.

Чего пристала? Зубы мне заговаривает, чтобы отвлечь от своего косяка?

В Кострому въехали уже в сумерках. Уставшие лошадки плелись из последних сил, но на последний паром мы всё же успели.

Да, это ведь туда я ехал через Ярославль — он, как и Кострома, на левом берегу Волги. А вот обратно путь держали через Нерехту, которая, как известно, на правом. Вот и пришлось платить за переправу — паром, что рядом со Спасо-Запрудненским монастырём, там, где в будущем будет центральный мост.

Нелегко нам дался этот ускоренный марш-бросок из Москвы в губернский городок — лошади устали, люди тем более. Потому и трактир выбрали без разбору — первый, что попался на пути. Как назло, именно он оказался самым дорогим!

Захожу в трактир, а там, в общем зале, где вовсю кутит какая-то компания, вижу среди весёлых лиц своего несостоявшегося убийцу, а ныне, пожалуй, друга… Да что там — с учётом уже им сегодня выпитого, закадычного друга! Сам поручик Михаил Грачёв, во всей своей пьяной красе.

— Господа! — воскликнул завзятый дуэлянт, завидев меня. — Позвольте представить вам достойнейшего человека — Алексея! Смел, умен и, признаюсь, с ним не заскучаешь! Мы вместе и на медведя хаживали, и на кабана — честь имею подтвердить!

Это он, значит, меня со своей компашкой знакомит. В ней человек десять, не меньше, но трое уже спят прямо за столами, уткнувшись носами в тарелки. Ещё столько же, а то и больше, к утру меня и не вспомнят, ибо пьяны-с.

С тоской провожаю взглядом своих попутчиков — им-то сейчас отдыхать, а мне, видать, снова бухать придётся.

— Это Ганс, он заядлый охотник, — неугомонный Михаил знакомит меня с немцем, который охотником не выглядит, потому как больно толст.

— Я, я, натюрлих… Я видеть голову медведя! Это славная победа! — немец говорит на нашем плохо, но вполне может быть подданным России.

— На что предпочитаете охотиться? — из вежливости спрашиваю я.

— Вот мой дичь! — заявил вдруг немец, хитро подмигнув и ткнув пальцем в сторону подавальщицы — такой же пышной, как и он сам. Девица, впрочем, по здешним меркам — просто краля: молодая, румяная, с задорным личиком. Оно и понятно — всё же заведение высокого уровня! Да и в это время любителей пышных форм хватает.

И в самом деле — вскоре Ганс поймал птичку в сети, а мы разбредались по своим номерам. Уходили почти последними. На пороге Мишка задержался, крепко пожал мне руку и, понизив голос, сказал:

— Молодец, что приехал. И повеселиться, глядишь, удастся, и в имении порядок наведёшь. А то, слыхал, неладно там у тебя…

«Неладно»? После таких слов никакого желания задерживаться в Костроме не осталось. Грачев, ляпнув это и порядком испортив мне настроение, ушел к себе. Кстати, номер у него заметно хуже моего, да и за стол Ганс платил. Стало быть, дела у поручика идут неважно — финансовые, разумеется. Пить-то он по-прежнему может, как конь.

Пинаю всех, чтоб выехать ещё до рассвета, и несмотря на авторитетное мнение таксиста о том, что наше средство передвижения нуждается в профилактике двигателя мощностью в две лошадиные силы, выдвигаемся ни свет ни заря.

Дождя, слава Богу, нет, и мы, наконец, прощаемся с купцом третьей гильдии Бошкиным, привязав картину к заднику кареты. Вот надоела она хуже горькой редьки!

Еду по родным местам — хоть и недавно в этом теле, а всё равно на душе приятно, будто действительно возвращаюсь домой.

— Куда ездил-то, болезный? — кричу я, высовываясь из окна кареты, когда мы нагнали повозку, запряжённую еле плетущимся волом. В вознице я признал заядлого пьянчужку и известного деревенского мастера по коже, моего крепостного, Григория Кожемяку.

— Барин вернулся! — обрадовался тот. — Так ить с Костромы еду, шкуры бычьи сдавал. По три с полтиной за шкуру заработал, а их двадцать две заказывали!

Вижу — лицо ясное, ни забот, ни хмурости. Непохоже, чтоб беда какая приключилась. От сердца немного отлегло.

— Всё ли ладно у нас в селе? — осторожно спрашиваю я, но гадская сестрица влезла в разговор со своим вопросом, на который Гришке ответить было интереснее:

— А что ж так дорого взял? Где дурачков нашёл? У нас в Калуге и рубля могут не дать, так… копеек восемьдесят.

Гришка приосанился, засопел самодовольно — видно, приятно ему, что кто-то интересуется его купеческой удачей. К моему удивлению, сестру он признал сразу.