За кустами вижу камень. Не такой, как тот самый гадун-валун, об который я когда-то расшибся, но всё же немалый. Как он сюда попал — ума не приложу: гор поблизости нет, окрест — одна равнина да болота. Из-под камня ровной, упругой струёй била вода, примерно, на метр вверх, а потом, побулькивая, утекала в сторону болота. На глаз, выход воды небольшой, но, как я вижу, постоянный, не скачет давление.

Недолго думая, стягиваю сапоги, засучиваю штаны и лезу в небольшую лужицу у основания камня. Тёплая, почти горячая вода обволакивает ноги — ей-богу, блаженство! А тут ещё впервые за утро выглянуло яркое солнце, осветив этот природный фонтан. Лепота!

Глава 15

Никакой особой лечебной силы я, признаться, не ощутил. Суставы у меня и так не болели, да и вода, если даже и волшебная, действует явно не по принципу «намочил ноги — и побежал, как олень». Сидеть в тёплой луже приятно, не спорю, но вот аромат…. Пить такую — увольте! Даже с похмелья не буду.

— Тут неудобно, мошкара с болота, — пожаловался больной, почесывая шею. — А где я живу, там пригорок, воздуху поболе и мошкары нет. Ну и землянка рядом. Не знаю, кто там жил, но уж давно пустует.

— Так это не ты её вырыл? — ляпнул я.

— Я? — захохотал Сергей Юрьевич. — Я, сударь, такими талантами обделён! У меня, — он протянул свои бледные немощные руки для осмотра, — вот!

М-да, правда, эти чиновничьи лапки, похоже, ничего тяжелее чернильницы не поднимали.

С неохотой вылезаю из теплой лужицы и иду к ещё одному родничку, который снабжает гостя питьевой водой. Вот он — холодный и чистый. Пить такую воду одно удовольствие. Наверное, просто из другого подземного резервуара.

Обратно еду, задумавшись. «А что если поставить здесь свою здравницу? Всесоюзную… тьфу, всероссийскую», — мелькнула мысль. Жаль только, дебет, выражаясь бухгалтерскими терминами, у тёплого источника крошечный: не для массового оздоровления. Но на одного человека хватит.

Потом фантазия пошла дальше: продавать воду на розлив! Отдать какому-нибудь ученому мужу на исследования, бумажки получить, этикетку «Водица от всех недугов» наклеить — и в лавки! Красота! Правда, вложиться придётся: и на бочки, и на рекламу, и на взятки… А ну как кому от неё хуже станет? С меня потом и спрос. Нет уж, рисковать не стану. Сигареты надёжнее! Они, конечно, здоровью тоже не на пользу, но про это пока только мы с Тимохой знаем. Остальные — дымят, радуются и не подозревают, что травятся.

— Не буду я это пить! — мой крепостной друг брезгливо воротит морду от «лечебной» воды. — Даже будь она хоть сто раз проверена электроникой! Травануть хочешь?

Я сам тоже не спешу пробовать. Ермолай — тот да, хлебнул, и вроде даже с удовольствием.

— Хороша водица, — довольно крякнул он. — Любую хворь сымет, как рукой!

Наверняка, внушил себе это по своей средневековой простоте. Но он солдат всё-таки: брюхо у него, что кирзовый сапог — всё переварит. А я — человек нежный, избалованный цивилизацией. Да и зачем рисковать, если можно просто наблюдать, как другие героически испытывают на себе местные чудеса природы?

— Чушь не неси! — строго говорю я. — Пей! Лечебная она, задницей чую.

— Чушь? — ухмыляется ара. — Куда её нести?

Тимоха ещё раз понюхал минералку, и тут мы, не сговариваясь, одновременно хором:

— И чушь прекрасную несли!

— «Когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли…» — поспешно вспоминаю я.

— «Фонтаны били голубые, и розы красные росли!» — радостно добавляет Тимоха. — Записывай, барин, записывай! А то ведь забудем!

Сидим мы у меня в комнате. На столе всё как обычно: книги, карты, перо на подставке. Но чернила, как назло, высохли. Вздыхаю, выуживаю из ящика карандаш, который здесь зовётся «английским», и лист той самой патронной бумаги.

Продолжаем вспоминать мой будущий литературный хит, который вряд ли меня прославит, но уж точно запомнится.

В саду пиликало и пело ―

Журчал ручей и цвел овраг,

Черешни розовое тело

Горело в окнах, как маяк.

С тех пор прошло четыре лета.

Сады ― не те, ручьи ― не те.

Но живо откровенье это

Во всей священной простоте.

А дальше… а дальше мы припомнить не смогли. То ли настрой прошёл, то ли вообще нет продолжения у стиха.

— Мне кажется, там ещё что-то было! — упрямо бубнит Тимоха, который в азарте всё-таки хлебнул водички и даже признал, что она годная.

— Да хрен мы вспомним, — вздыхаю я. — Но и это уже кое-что! Для нынешней публики — даже оригинально.

Кого мы на этот раз обокрали, припомнить не смогли. Но ара клялся, что песня не такая уж древняя — советская.

На воскресной службе в церкви собрались все мои крепостные — ну, кроме уж совсем дряхлых стариков, пожалуй. Дитёв, даже грудных, таскают в церковь при любой погоде. Разумеется, была и сестрица.

Народу много, и не только из моего села, человек сорок, если не больше, прибыло из Пелетинки. Сама Анна дойти до церкви не может. Я было предложил донести — не велика трудность, — но ей, вишь, милее, когда наш поп сам к ней домой приходит окормлять.

После службы представляю всем Ермолая и объявляю, что теперь он тут главный — особенно в моё отсутствие.

— А Иван-то где ж? Помер? — раздался чей-то тоненький голосок из толпы. Вроде как мальчишка или подросток спросил.

— Нет, не помер, — отвечаю. — Иван уехал по делам. Приедет — с ним отдельно будем решать.

— Ах! — вскрикнула вдруг какая-то женщина и зарыдала. — Сам ведь всё выспрашивал, а сам знал… И ведь ни словечка!.. Я ж места себе не нахожу, с ума схожу уж который день!

Тьфу, и правда — совсем вылетело из головы. Не предупредил я жену старосты, что муж её по делам отлучился, и якобы с моего дозволения.

— Письмо через отца Германа оставил. Не реви, сказал! — прикрикнул я, и добавил мягче: — Не реви, жив он.

— Жив, значится! Отмолила всё ж, — баба упала на колени, неистово крестясь. За ней — другие, и в одно мгновение градус религиозности в храме повысился.

Впрочем, особой любви у моего люда к Ивану не наблюдалось. Боялись его — да. Может, и уважали. Но любить начальство? Не по русским это обычаям.

После службы Ермолай, взяв с собой пару человек, у которых барщина ещё не отработана, отправился приводить в порядок свой новый дом. Тут же встал вопрос о лошади: без коня в деревне — как без ног. Телегу я ему уже купил у одного из своих крепостных, а вот с конём проблема…

Отдать ему Чухлого? Может, выходит?

— Нет, не выходит, — с важным видом рассуждает Тимоха на следующий день за обедом, где мы, как водится, сидим вдвоём. — Конь — это тебе не табуретка. Он же эволюционировал, как бегун! У него ноги не для приседаний. Копыто, если по-научному, — это, считай, ноготь. И если повредить, восстановить его крайне сложно.

— А если копыто заживёт? — любопытствую я.

— Может и заживёт, — рассудительно отвечает Тимоха, — но другое может полезть. У лошади сломанные кости почти не получают питания, потому срастаются куда медленнее, чем у человека. А она ведь на трёх ногах ходить не может. Более того, стоять без опоры на все четыре ей долго нельзя — пятьсот, а то и шестьсот кило веса распределяются на четыре тонкие «ходули». Стоит одну повредить — и нагрузка на остальные возрастает, вот тебе и новые беды.

— Капец, — вырывается у меня. — Ты откуда это знаешь-то?

— Кое-что читал… в будущем, — ухмыляется Тимоха. — Но основное досталось вместе с этим, — он ткнул пальцем в грудь, подразумевая тело опытного конюха.

— Мы вот ногу коню ремнём перетянули, — сообщает Тимоха, — и теперь без движения другие болячки полезут: пищеварение встанет, застой в лёгких — пневмония, кровообращение собьётся — а там и тромбы, и прочая радость. Загнанных лошадей пристреливают — слыхал такое?

— Жаль Чухлого, — задумчиво протянул я.