— Почти дворянин, — фыркаю я. — А живёт, как леший.

Про Пятигорские воды я и сам знаю, бывал там в прошлом и даже с историей знакомился: мол, сперва посёлок был курортный — Горячие Воды, а потом уж и сами воды прославились. Кажется, покойничек Александр лично указ издал, объявив об их целебности. И водичку ту пил. Гадость редкостная, зато, говорят, полезная. Радон там, мол, имеется, хоть и не в тех дозах, чтоб светиться.

Но то Пятигорск, а у меня что? Знаю, в нашей губернии минеральные источники тоже встречаются, но больше те, что с солью да железом, а тут серная, что, впрочем, неудивительно — болото ведь кругом. Оно не только приличный кусок моего участка заняло, но и соседский прихватило, где мой добрый приятель Акакий Лукошкин проживает. А сверх того — ещё и раз в двадцать больше государственной землицы оттяпало.

В какой-то момент пришлось нам спешиться и пробираться по едва заметным, скорее звериным, чем человеческим тропкам. Вот уж память у Ермолая, да и нюх, как у ищейки! Часа два добирались до места — дорога, как назло, всё петляла и упиралась то в лужу, то в кочку.

К полудню вроде распогодилось: дождём больше не пахнет, но тучи по небу бродят. Коней мы привязали к берёзе, метрах в ста от конечного пункта назначения. Всё равно не пройти им там — болото есть болото. Человек-то скотина пронырливая, пролезет, а вот конь — нет.

То, что их, пока нас нет, кто-нибудь съест, я не боялся. Медведя недавно завалили, про волков вроде не слыхал. А даже если какой зверь и бродит неподалёку — пусть уж лучше лошадками пообедает, чем мной.

А вот и мой гость! И занят он был, похоже, именно тем, ради чего и забрался в такую глушь — сидел себе в земляной яме, полной мутной воды, и, судя по выражению лица, блаженствовал.

Высокий, худой, волосы уж начали серебриться, но стариком его не назовёшь. Худоба, может, и от здешней диеты — грибы да каша, не удивлюсь. Бороды нет, что уже наводит на мысль: за собой следит. И рубаха чистая, портки, надеюсь, тоже не грязны, потому как мысль мелькнула: может, самому в эту купель залезть? Испытать эффект, так сказать.

Хотя вот теперь в эту яму точно не полезу. Он вообще без портков, сволочь! Встал, и неглубокая вода в яме перестала скрывать тот факт, что не еврей он, и не татарин какой, а вполне православный голозадый энтузиаст.

Я аж кашлянул в кулак — от неожиданности и неловкости. Да и разглядывать из кустов голого архивариуса — как-то уж совсем неприлично.

— Ты бы прикрылся, мил человек, — громко крикнул я ему.

Гость вздрогнул, подскочил на месте, вперился в нашу сторону, но, признав вчерашнего визитёра в лице Ермолая, успокоился и полез в ещё одну дыру рядом, сверкая тем самым местом, которое, видимо, и грел в целебных водах.

Минут через пять он показался вновь — уже в брюках и даже в мундире чиновника.

— Вы, полагаю, и есть хозяин здешних земель, Алексей Алексеевич Голозадов? — произнёс он, чинно поклонившись.

Я с трудом удержался, чтобы не ляпнуть: «Голозадов тут, милейший, вы!» — но сдержался и представился как положено.

— Сразу прошу прощения за незваный визит, но вы были в отлучке, а дела у меня больно плохи, пришлось самовольничать. Два дня сей ключ искал у вас в лесах, всё болото излазил, чуть не утоп. Но господь милостив — нашёл! И скажу вам: вода здесь действительно лечебная!

— Что ж, сердиться не стану, — вежливо отвечаю я. — Вы, полагаю, и не знали, что это земли мои, а не, скажем, государственные?

— Да… так и есть, — запнулся он, мгновенно ухватившись за предложенную мною спасительную версию. — Я, впрочем, имею к вам рекомендательное письмо… изволите прочесть?

— Любопытно, — вскрываю протянутый мне конверт.

А письмо, как оказалось, было от дяди Мурзы — большого друга покойного батюшки и вообще человека весомого в нашем губернском дворянском собрании. Я, помнится, когда ехал в Москву, пытался его застать, но тот был в отъезде. Так что просто оставил деньги за бричку, которую он мне продал в рассрочку — чтоб, значит, я мог из губернского города домой добраться без приключений. Бричку, между прочим, я потом продал дороже, чем купил — рублей тридцать прибыли вышло. Мелочь, а приятно.

Зачем мне вообще та бричка понадобилась? Да потому что мой свободолюбивый староста Иван, тот самый, что теперь числится «временно отсутствующим», бросил меня тогда в Костроме и укатил, разнеся по округе скорбную весть о моей гибели на дуэли. Вспомнив это, захотелось поднять своему крепостному цену за выкуп.

Что там пишет дядька? Ну, вежливости опустим… так… «старинный друг», «помощник надёжный», «ситуация со здоровьем, увы, печальна»… Дальше — по существу: хватается, мол, бедняга за любую соломинку, вот и направлен к тебе, Алексей Алексеевич, в надежде обрести исцеление в здешних краях. Просит, стало быть, приютить гостя и не чинить препятствий его поискам вод, целебных и полезных обществу.

А в конце приписка — «ждём вас, милостивый государь, на ежегодном балу у супруги господина губернатора».

А вот это мило. Бал, правда, в конце августа будет, но овес свой к тому времени я уже уберу, и вполне может, посещу сиё светское мероприятие по пути на учебу в Москву.

— Тогда будьте моим гостем, — дружелюбно предлагаю я. — Но что же вы в таких условиях живёте-то? Палатку бы… ну, в смысле, шалаш какой поставить. И чем вы тут питаетесь? Я, кстати, захватил из своих деревенских запасов кое-что.

Ермолай, уловив мой намёк, споро полез в котомку и начал выкладывать припасы: хлеб свежий, остатки вчерашней утки, пару пирогов, соленья. Килограммов пятнадцать, не меньше, везла лошадь, а последние метров сто бедняга Ермолай тащил на себе.

Надо, кстати, отвыкать от этих килограммов! Пуд он тащил — пуд!

— Это очень кстати, — сглотнул слюну дядька. — А я, признаться, все запасы уже подъел. Заяц тут бегал, но поймать его не сумею, белка — та да, приходит. Но там мяса немного, да и что смогу её разделать… не уверен.

— Вот только выпить ничего не привез, — винюсь я.

— Да что вы! Я непьющий! Да и заплатить могу, — Сергей Юрьевич уже шустро доедает утку, в блаженстве нюхая серый хлеб, не решаясь его откусить.

— Обидеть хотите? Вы гость! — отвечаю я, как полагается хлебосольному хозяину.

И глядя, какой аппетит у больного, невольно задаюсь вопросом: это чем же он, интересно, болеет, что, несмотря на зверский голод, не уехал никуда, а сидит тут, в яме, от которой за версту несёт тухлыми яйцами?

— Премного вам благодарен. Вы благородный юноша! — с набитым ртом произнёс дядька.

— Ладно уж, — говорю я, — буду вам сюда припасы завозить, да и людей пришлю, чтобы шалаш поставили, а то ведь не дело в яме жить. А как же вы вообще ко мне попали? Кто вас надоумил воды искать? И простите, если вопрос покажется бестактным… что за хворь у вас такая, что эта вонючая вода помочь может?

— Вонюча — да, но зело полезна. Дело в том, что в двенадцатом годе, когда француз уже Москву жёг, жила тут бабка одна неподалёку. Не на вашей земле, а на земле ваших соседей Лукошкиных. Изредка выбиралась в город, где её и поймали за ворожбу. Дело рассматривали в нашем уездном суде, а я в ту пору, не знаю, писал ли вам ваш знакомый в письме, был архивариусом. Так вот, в результатах допроса, помимо прочего, и про сей ключ узнал.

Сначала, признаюсь, внимания не обратил, отложил в памяти — мало ли, что ведьмы говорят. А потом, когда самому скрутило суставы, вспомнил. Год терпел, думал, пройдёт, да куда там! Всё хуже и хуже, уж и ходить стало трудно, ни мази, ни припарки не помогают, а я ведь не скупился.

Вот тогда и решился искать тот самый ключ. Сначала из Лукошкино пробовал, нашёл даже избушку той ведьмы, да прохода не отыскал — болото. Тогда уж со стороны Голозадовки пошёл. И повезло! Не сразу, конечно, но всё ж нашёл!

— Так что же, и вправду легче стало? А где, кстати, этот ключ? — спрашиваю я, разглядывая яму, куда воду, судя по всему, натаскали вручную.

— Извольте пройти, — с достоинством произнёс Сергей Юрьевич и указал рукой в сторону зарослей орешника.