А вторая тоже не пустая — овёс с моих полей. Значит, уборку уже начали. А вон и Мирон мой басом отчитывает двух незадачливых возчиков. Не пьян — уже молодец!

Овёс пока в снопах. Они обмотаны соломенной перевязью и уложены «ёлочкой»: комлями внутрь, колосьями наружу и первый венец по бортам, чтобы не рассыпались. Далее — в несколько ярусов, каждый чуть уже, чтобы получился купол. Сверху шапка из пары снопиков крест-накрест, чтобы и от дождя прикрыть, и от ветра придержать. Но дождём сейчас и не пахнет — небо чистое.

На моих полях пшеницы почти нет — овёс в основном. Созревает он раньше, к тому же в этом году погода тёплая. Говорят, овёс выгоднее: и коням корм, и на продажу идёт. Так, во всяком случае, считал Иван, бывший староста. А теперь это уже забота Ермолая — пусть сам решает, что сеять и где косить. Лишь бы с умом. Где он, кстати?

То, что урожай убирают, радует. Хорошо бы закончить всё до двадцать второго — ведь в этот день мне надо быть в Москве на коронации. Хотя… это Николаю надо, а мне-то зачем? Ха-ха!

«Полину бы выпроводить до этого времени», — размышляю я, оставив карету, которой всё равно проехать невозможно. Тимоха остался что-то выяснять с возчиками, а я иду мимо телег, мимо новых снопов и бочек к себе во двор.

Там неожиданно пусто — ни души. Лишь пустоголовая Катька копается у забора. Завидев меня, заулыбалась во весь рот. Где же Фрося с Матрёной? Захожу в дом — тоже тишина. Уже собрался окликнуть, да погромче, но вдруг ловлю знакомый голосок Полины, что доносится из комнаты Анны. Останавливаюсь послушать. Вернее, подслушать.

— Лёшенька, он как ребёнок, но злой, избалованный… Да вы же, Аннушка, помните, каким он был пропойцей… — сладко тянет Полина елейным голоском, отчего у меня непроизвольно дёргается глаз.

— Не помню, милая, болела я тогда, — тихо отвечает Анна. — Но слышала, да… пил. Да кто ж у нас не пьёт? Вот и батюшка его, непутёвый, пил…

Голос у Анны уставший, очевидно, давно уже ездит ей по ушам моя змея-сестра.

— И не злой он вовсе. И не был никогда злым. Простодушным был, но сейчас, я скажу, умён даже…

— Ну, вы его мало знаете, — вздыхает Полина, — а уж чтобы дом отписать… такое, знаете ли, странное решение. Но бумаги я смотрела — сделать уже ничего нельзя, раз деньги вам отданы, да и при свидетелях.

— Отдала я ему те деньги назад, — говорит Анна, и голос её становится жестче. — Мне и тут хорошо. Умирать в одиночку — ой, не сладко. А тут и Матрёна, близкий человек, и…

— Как отдала⁈ — перебивает Полина замогильным голосом.

— Отдала! — уверенно повторяет Анна. — И эти, что привёз, отдам! Оставлю себе триста рублей — и хватит. Сотню ещё оброка принесут мои лентяи. Я тут на всём готовом! Он ко мне как к родной, а я уж и не ждала ничего хорошего… помирать собралась. А теперь пожить хочу! Детишек Алексея дождусь, ежели бог даст!

Анна неожиданно проявляет характер, и голос из уставшего становится твёрдым, как камень, и разборчивым, хоть старуха и шепелявит чуток. Ну, оно и понятно — зубы не все.

— Так ведь это мошенство чистой воды! — восклицает Полина. — Я… я… в Дворянское собрание пойду.

— А как докажешь? Я от всего откажусь. Ишь ты, прикинулась ласковой, да только Анна Пелетина не дура! А была бы я в том возрасте, что на портрете, — быть бы тебе битой!

А у них там, похоже, и до ссоры дело дошло.

— Я уже сказал, Анна, что не возьму тех денег, что вам вернули за аренду, — говорю, входя в комнату. — А ты, Полина, не много ли на себя берёшь? Я тебя, между прочим, как родную принял. И долго ты ещё гостить у меня собралась?

Сестрица оборачивается, и вид у неё такой, будто лимоном закусила: и обида, и злость, и лёгкое «ой». Анна же, наоборот, светлеет лицом — рада мне.

— Да уеду я! Ещё раз на службу схожу, возьму у Адама вашего записочку для архимандрита да поеду. Хитер ты, братец! Корысти в тебе много.

— Да он сначала меня к себе забрал, а дом я после отписала. Да и дом тот на бумаге был, денег с него я и не видела, и не увидела бы до самой смерти… Как же ты не разумеешь? — вслед Анне несутся объяснения, в которых та точно не нуждается. Просто зависть, просто характер гниловат у моей родственницы. Ишь, что удумала — на брата в Дворянское Собрание жаловаться!

Вскоре вернулись все. Ермолай, оказывается, ездил к Прошке и привёз бочку медовухи — прошлогодней, но, говорит, «хороша, ядрёна». Ну, не знаю, попробую, может… хотя меня, вон, сестрица в алкоголизме постоянно попрекает.

Сидит теперь за столом как ни в чём не бывало, теребит салфетку, словно и не пыталась только что меня перед Анной очернить.

— Купил подарки-то? — участливо спрашивает. — Такому человеку, как Велесов, не годится что попало брать. Да и жене его, и сыну гостинцы надобны.

— Велесову — трость, — отвечаю я, не скрывая довольства. — Вон какая красивая!

Я, сдавая перстень, в том же ломбарде заприметил трость — глаз не отвести! Выглядит как новая, работа тонкая, говорят, из самой Англии. Серебряный набалдашник, инкрустированный перламутром, переливается при свете.

Сыну купил вина — торговец клялся, что из Цюриха, но тут я не разбираюсь, возможно, Рыбинского розлива. А супруге — томик стихов Пушкина и собрание французских романов. Слышал, литературу она уважает, особенно ту, где про чувства.

— Дельно, может, и вправду поумнел? — протягивает Полина, ничуть меня не стесняясь. — Ой, да не сердись, я, знаешь ли, тоже непросто живу. То одним рискую, то другим, а иной раз и вовсе головой. Что делать? Просто так, как Анну, меня никто не станет кормить, и кров не даст, и слуг за мной не приставит… — вздыхает она театрально и вдруг интересуется: — А что твоя затея с табаком этим богопротивным?

— Ничего он не богопротивный, — возражаю я. — Архимандрит сам курит!.. Заказал коробки, через два дня привезут, а табак и остальное уже тут. Завтра Фросю заставлю делать папиросы. Ушла она уже?

— Ушла! — охотно отзывается Матрёна. — С Федотом, поди, где-то ходют. Сказывают, кажен вечер милуются. Глядишь, скоро и сватов зашлёт.

— Фрося… с Федотом? — запинаюсь я. — А что за Федот?

А ведь Матрёна хитрая — специально мне такую новость подкинула, когда я сытый и уставший. Смотрит теперь исподлобья — как я отреагирую.

Глава 19

Что за детский сад? Фрося мне не «любовь всей жизни», а простая пейзанка. Да, в моём вкусе. Да, настырная, старательная и смышлёная — этим, пожалуй, и берёт. Но не более.

Однако спрашиваю:

— Кто таков этот Федот? Первый дом от дороги, где вдова да трое сынов?

— Не тот, — мотает головой Матрёна. — Вообще не наш.

— Федот — да не тот? — бурчу. — Не с нашей деревни… а с какой тогда? И главное, на кой нам чёрт этот в женихах?

— Анны то крепостной — сообщает нянька.

— Тю, там одни лодыри! — презрительно кривлюсь я.

— Не лодырь он, работящий. Земля у них худа, вот и бедствуют. А за Фросей отец телушку годовалую даёт, — спорит Матрена. — Анна уже и дозволение своё дала.

— Анна дала! А я не дал ещё! И потом, что мне девку Анне отписывать?

— Разрешение твоё, Лешенька, надобно непременно, иначе не повенчают их в церкви. А жить они могут и у нас. Анна согласна отписать его тебе, а отец Фроси примет примаком. Федот же младшенький…

— А те как без работника?

— Да он всё больше на отходы ходит. Земли мало у них своей… Да я сказывала.

В неком всё-таки раздражении иду к Анне выяснить детали, а то Матрена уже всё без меня решила.

— Да лучше примаком, чем рекрутом, — здраво рассуждает Анна. — Забирай, Лёша, Федота, отпишу его тебе, все равно толку мне от него — семь рублей оброка в год. Я лучше тебе за двести продам!

— Ну раз так… — чешу затылок. — Деньги только не возвращать! Хватит меня перед людьми срамить. Я сам заработок найду… Погоди, раз примаком идёт, то какое приданое тогда?

Анна вздыхает и смотрит на меня с улыбкой.