— Так потому и пристреливают, — сухо ответил Тимоха. — Чтоб не мучался. Плюс мясо какое-никакое.

— Да не буду я его есть! Совсем ополоумел? — возмущаюсь я.

— Ты не будешь — так наши пейзане сожрут, да ещё спасибо скажут: у них мяско на столе редкость, в основном курица, — замечает рассудительный Тимоха.

— Грех то для православных, Лешенька. Не станут наши конину есть, — возражает ему Матрёна, которая хоть и недовольна Тимохиными наглыми обедами с барином, но стол исправно обновляет. — Татарам, разве что, продать? Да копейки дадут.

— М-да… — протянул я. — Ещё один довод, почему в Москву лучше без кареты ехать. Слыхал я, почтовые уже от Ярославля запустили. При таком раскладе тебе, Тимоха, точно лучше тут остаться. Тем более — жена рожать будет.

Тимоха чуть куском пирога не поперхнулся. Медленно поставил на стол кружку с квасом и глядит на меня, как на врага народа.

— Остаться? — хрипло переспросил он. — Тут? В глуши? Барин, да ты ж меня на каторгу ссылаешь! Тут же, кроме комаров и попа Германа, живого человека нет! А я что, с навозом буду возиться, пока ты там по ресторанам с барышнями?..

Вообще-то я его троллю. Скорее всего, в Москву поедем вместе. Как кучер он мне не нужен, а вот в качестве камердинера и человека для поручений Тимоха вполне сгодится. Но сейчас ему об этом знать необязательно.

Сижу, наблюдаю, как он умильно обижается — и при этом не перестаёт уплетать пирог. Дураком ведь надо быть, чтобы от Матрёниного пирога с белорыбицей отказаться… Стоп! А может, и Матрёну с собой взять? А матери с дочерью, что теперь живут в моём московском домике, расчёт дать?

Нет, не пойдёт. Матрёна тут человек весомый, пожалуй, поболе чем кто-либо в деревне. Её нельзя забирать — пригляд за хозяйством нужен. Ермолай ведь человек новый: толковый, но неопытный. А за неопытными, как известно, тоже пригляд нужен — не от недоверия, а чтобы чего не намудрил и не нанёс вреда.

— Лешенька, может, помочь чего? — сестрице, видно, откровенно скучно у меня в гостях. Ей даже поговорить не с кем. Анне недужится, Ермолай поехал навестить нашего болезного гостя — отвезёт припасы, свежий хлеб, да и шалаш поможет соорудить, чтоб жил не как зверь, а как человек.

— Что ты, отдыхай! У меня и самого дел немного, — отвечаю я.

Вижу — недовольна она, но виду не подаёт. Полина потихоньку осваивается в имении: с попом нашим уже пообщалась, с моей дворнёй, с Анной. А вот с крестьянами пока нет. Тихо ведёт себя, но глаз с неё не спускаю.

— Барин, а можно мне книжицу взять? — после обеда передо мной неслышно возникла Фрося.

Вид у неё нарядный: платье из старых маминых, что я ей отдал, ловко перешила, бусики тоже мои, подарочные. Косынка чистая, глазки — ясные. Мама её хоть и хворает, а Фрося каждый день приходит, работает, за место держится. И я ей плачу, не обижаю.

— Букварь? — удивился я. — Так ты же…

— Уже умею немного! Вот смотри! — и она принялась читать по слогам.

Гляжу на эту искреннюю, детскую радость — и понимаю: все мои нескромные желания мигом испарились, будто и не бывало. Привет из будущего, не иначе. Ведь Герману девушки постарше нравились. И в Москве Фросе делать нечего — большой город таких только портит.

Ложусь спать довольный собой и тем, что я — дома. Столица больше не манит, не зовёт своими огнями и суетой. Здесь тихо, спокойно, сверчки стрекочут… Хотя знаю: пройдёт неделька — и снова заскучаю, захочу перемен, дороги, новых лиц и цивилизации.

— Алексей Алексеевич, всё готово! Изволите начинать? — почти по-военному чётко докладывает Ермолай утром.

— Ну, пойдём, чего уж, — отвечаю, натягивая сюртук.

Выхожу на улицу — и правда, всё готово.

Что именно? Розги, лавка и преступники.

Конечно, не преступники — просто провинившиеся. Один уснул на покосе, хряпнув где-то браги. Второй чуть не спалил овин — благо, соседи успели затушить. А третья… вздорная баба, нахамила отцу Герману, да ещё в храме выругалась, как сапожник. Батюшка, в гневе, велел ей отбыть покаяние — сотня поклонов, и мне, по старинному порядку, посоветовал ещё пяток розг от себя добавить.

На дворе уже собралась кучка ротозеев. В центре — лавка для наказаний, а рядом стул, вернее кресло-качалка, что из моей комнаты принесли. Бить будет Мирон, которому тоже недавно прилетело от Ермолая, но сейчас за Мироном вины нет никакой, работает как зверь, разве что злой по причине трезвости.

Дело, скажу прямо, малоприятное. Для человека из будущего — дикость, а для барина — вроде как обязанность. Смотрю на место будущей экзекуции и думаю: а может отменить всё это к чертям? Провести, скажем, «воспитательную беседу» с крепостными? Впрочем, беседами у нас вроде поп занимается…

И что я раскис, как кисейная барышня? Ведь убивать никого не собираюсь и калечить не намерен. Но порядок есть порядок. Да и не всякая порка — зло: иной раз она уму-разуму учит быстрее, чем три проповеди подряд.

Вот, например, Прошка — пропойца и лентяй, каких свет не видывал. Уснул на покосе прямо в луговой траве, под хмельком. Его, стало быть, и наказываем первым.

У моего нового старосты дело поставлено по-серьзному: завёл тетрадь в серой обложке, и, сейчас старательно записывает туда причину наказания и имя худющего мужичонки лет сорока, лицо которого испещрено следами долгого пьянства: «Прошка. Пьяный спал на барщине — пять розг».

Я, то есть Лёшка, да может, и маменька, Прошку уже, к слову, наказывали.

Алкаш безропотно подставляет спину. Рубаху не снимает — чё там, она и так рвань, и слушает счёт Мирона: раз… два… После каждой цифры следует хлесткий удар по спине, но мужик помалкивает.

— Благодарствую барин, — кланяется он, когда все кончено. — Век не забуду.

Врёт, конечно. Но пару недель помнить будет точно. А благодарит правильно. Всего пять розг всыпали, в следующий раз надо больше. А то, что следующий раз будет — и к гадалке не ходи.

Молодой ротозей побои перенес хуже — два раза вскрикнул. Но тоже благодарит. Ермолай перед началом экзекуции выступил с нравоучением: мол, огонь штука страшная, и кабы овин сгорел, многие бы без хлеба остались. Парень слушает, красный как рак, но молчит. Видно — стыдно ему: и от проступка, и от розог, и от того, что все на него смотрят.

А вот баба… тут я сам бы отменил всё это, кабы не отец Герман. Он настоял — мол, грех великий, дерзость неслыханная. И добавил своим пастырским голосом:

— Сие наказание не ради кары, а ради спасения души.

— За сквернословие в святом месте, богохульство и непочтение к отцу духовному… — громко зачитал Ермолай приговор.

— Барин, помилуй, Христа ради! — вдруг заголосила баба, бросившись на колени.

Я уже собирался остановить Мирона, не зная только, как потом объясняться с отцом Германом, как вдруг сзади раздался незнакомый голос:

— Такую помилуешь — она и не поймёт.

Сидел я к воротам спиной, чтоб солнце в глаза не било, и прозевал тот миг, когда во двор вошёл какой-то человек. Одет добротно, по-городскому, но не дворянин, и не купец. Глаз у меня уже наметанный, сразу видно: не из наших, но человек важный.

Глава 16

— Алексей Алексеевич, я к вам от вашего соседа по уезду, от барина Велесова, с посланием прибыл, — поклонился мужик. Причём сделал это с некой ленцой, будто бы из одолжения.

Велесов… Ну надо же. Первый богач не только в Буйском уезде, но и, пожалуй, во всей Костромской губернии. Земель у него — больше пяти тысяч десятин, людей — тьма, фабрики свои имеются, мельницы, маслобойни, суконные мануфактуры. Миллионщик, одним словом. Слышал я, в год он имеет до двухсот тысяч чистыми, а то и больше!

А вот нрав у барина крутой. Жесток к своим крепостным, и за малейшую провинность бьёт. Потому и бегут от него крестьяне частенько.

И что же, спрашивается, понадобилось этому костромскому сатрапу от меня? С каким таким «посланием» прислал гонца? Мы ведь даже не знакомы! Во всяком случае, он обо мне, думаю, и слыхом не слыхивал.