— Лёшка, ты что ли? Ай, не узнал! Вырос-то как! Не помнишь дядю Серёжу? Ах, малец ведь был… Я ж знакомый твоего батюшки — Сергей Семёнович Суслов, — представился он, расплываясь в довольной улыбке. — А это супруга моя… да вот и дочери.
И тут память выдала картинку: мне лет десять, и к нам в имение приезжает этот самый дядя Серёжа из Ярославля. И двух девчонок с собой тогда привёз — маленькие они были, лет по пять-шесть, не больше. Помню смутно, но гость был шумный, весёлый, словоохотливый.
Перед глазами всплывает, как сидят они с отцом на террасе, хохочут над какой-то байкой, звеня рюмками, а дочери его, в белых платьицах, босиком носятся по саду. Визжат, смеются — играют со мной в салочки. Весело было. Гостил… пардон, бухал он с батюшкой дня три, а потом семейство укатило по своим делам — оставив после себя беспорядок, запах табака и смутное ощущение праздника.
— Сейчас припомнил… мы ещё с Софьей и Анной щенков наших кормили, — говорю я, радуясь, что Лёшкина память услужливо подсказала мне имена дочерей.
— Точно! Было! Ай да память! — похлопал меня по плечу Суслов. — Мы проездом, в Казань завтра поплывём. А ты какими тут судьбами?
— За покупками приехал, — отвечаю, — да вот не всё сделал: завтра коня купить надо, да по мелочи… Сейчас ищу, где остановиться, — добавил я, с надеждой посмотрев на капитана — вдруг он намекнёт, где постоялые дворы приличные есть.
Уже через час я сижу в отдельном зале вместе с давним другом нашей семьи, его дочерьми и супругой. Постоялый двор небольшой, называется «У купца Алексеева». Ничего особенного — разве что трактир на первом этаже отменный. И наверху — шесть или восемь комнат, довольно богато обставленных: с коврами, шторами и латунными подсвечниками.
В одной из них сейчас коротает вечер за самоваром Тимоха — не брать же его с собой на посиделки с малознакомыми людьми? Пусть отдыхает. К тому же я собираюсь хвалиться: уж больно редкий случай, когда есть перед кем.
— Учиться в Москве буду, уже принят в словесное общество, — рассказываю я о себе. — Правда, учёба ещё не началась…
Чего я так распинаюсь? Уж явно не из желания поразить дядю Серёжу, и тем более его супругу с рыбьими глазами и труднопроизносимым именем — Иулиания. Просто хотелось произвести впечатление на Софью и Анну, которые уже живут отдельно от родителей. И, похоже, мне это удалось: пока отец где-то задержался, а мать замешкалась, Софа — та самая, что зашла в нумер одновременно со мной, — склонилась ко мне и шепнула на ухо, что тоже собирается жить в Москве, и было бы очень мило, если бы я показал ей город.
Обе погодки хороши, глаз не отвести, но Анна уже засватана. Собственно, для того они в Казань и едут — свадьба предстоит. Жених, говорят, хоть и не из знатных, зато при деньгах, а нынче это, чего уж там, поважнее титула.
Младшая же, Софья, окончила в Ярославле пансион некой мадам Годе — или Годе-де-Марсель, за сто пятьдесят рублей в год с проживанием, как с важностью уточнила матушка, и теперь готовится поступать в Екатерининский институт благородных девиц.
Правда, в прошлом году у неё не вышло: для поступления требовалось прошение от губернского дворянского собрания и личная рекомендация губернатора. Но и этого оказалось мало — от Ярославской губернии ежегодно принимают всего одну-две воспитанницы. К слову, моя родная Кострома может отправить не больше одной девицы, да и то через год.
Но и это ещё не всё. Моей новой-старой знакомой, Софье, шестнадцать, а в институт приём до двенадцати. Однако у них, оказывается, имеются старшие классы, и её, как обещано, примут в виде исключения на два-три года обучения.
В Москве, конечно, есть заведения попроще — вроде Патриотического института для девиц, — но там в основном сироты учатся. Разные частные пансионы семья даже не рассматривала: несолидно. Екатерининский же, после Смольного, — нынче самый престижный. И… внимание! Из Екатерининского в Смольный попасть можно переводом, а это, например, карьера фрейлины! Треть выпускниц Смольного первого разряда такую вакансию получают. Так что, выходит, барышня Софья целится не просто в институт, а в высшее общество.
— А что не сразу Смольный? — тупанул я.
— Чинами не вышел, — вздохнул дядя Серёжа. — Туда таким, как мы, только сложным путём. Там ведь изначально дети генералов, сенаторов, министров… Увы и ах, — развёл он руками.
Мне понравилось честолюбие Суслова — редкое качество для уездного дворянина, и понравились горящие глаза Софьи. А ещё то, как она ими на меня смотрела: прямо, с интересом, без жеманства. Перспективная девица в плане отношений. Понятно, никаких чувств тут быть не может — любовь с первого взгляда только в женских романах бывает, а вот то, что я ей глянулся, видно было сразу.
Сусловы — люди небедные, порядочные, к тому же со связями, что нынче дорогого стоит. Чего ж такую барышню не поиметь в знакомых? А там, глядишь… может, и до женитьбы дело дойдёт. Почему бы и нет?
Прощаемся друзьями. Софье я незаметно сунул записку с адресом в Москве — специально бегал писать к себе в номер. Девица приняла её, не выказав никакого смущения. Уже неплохо!
Завтра надо будет заехать за коробками для папирос. Была мысль сделать что-то вроде шкатулок, типа той, что получил в подарок, да не успеваю: никто не взялся за срочный заказ. Но вот коробки заказал: бежевая бумага, на ней трафаретом будет название и картинка. Скромно, но со вкусом.
Утром собираемся за конём для Ермолая на Сенную площадь — тут основная ярмарка сейчас.
Лошадей здесь немного, но есть. А если хочешь и выбор побогаче, и цену поскромнее — советуют Макарьевскую ярмарку в Нижнем Новгороде. Так дядя Серёжа вчера подсказал. Но нам это, по понятным причинам, не подходит.
Здесь, на Сенной, тоже выбор приличный: и крестьянские лошадки, и для повозок, покрепче, — но такие нам не надобны, свои уже есть. Ермолаю нужна верховая, чтоб и в поле доскакать, и по делам в уездный центр смотаться. Такие, конечно, подороже — рублей четыреста ассигнациями. Но зато и конь будет не просто скотина, а товарищ по службе.
Ходим по рядам и Тимоха бойко тараторит:
— Если больше ездить верхом, как нам для Ермолая и «показаться в люди», — искать надобно жильную, верховую, лет четырёх-семи, чтоб ноги сухие, спина не просевшая, зуб по возрасту. А для телеги али экипажа — покороче на ногу, грудь пошире.
Порода, происхождение? Да здешние, северные — ярославские да вологодские помеси, — все вполне годны для службы. Породистость — это, по мне, роскошь, переплата.
— Вон ту, может? — показывая я на статного жеребца.
— Стар! Возраст нам бы до 7–8 лет, а тут все десять! — отметает Тимоха.
— Жаль, красив конь! — вздыхаю я.
— Масть что? Дело вкуса. «Рыжики» часто дешевле «вороных красавцев», — рассуждает опытный Тимоха.
Вдруг он всматривается, кивает куда-то в сторону и шепчет:
— Вот, кстати, хороший вариант. Только ты, Лёш, помалкивай, а я сам с продавцом потолкую.
Направляемся к мужику, что продаёт единственную лошадку. Конь, скажу честно, меня не впечатлил: голова тяжеловата, шея короткая и мясистая, уши длинноваты — прямо как у почтовой кобылы, хвост редкий, а на лбу вихор-«плевок». Короче, страхолюдина непонятной масти.
— Почём? — деловито начинает торг Тимоха.
— Пятьсот! — выдает мужик лет сорока, явно не из благородных. Слуга чей-то, не иначе. Но, раз доверили продавать коня за такие деньги, значит, не дилетант.
— Чаво? — выпалил я, хотя меня просили помалкивать. — Какой же масти это чудо?
— Известно какой. Мышастая, — недоуменно и с неким снисхождением глянул на меня продавец.
— Так, не будем эту дрянь покупать, не люба она мне! И дорого! Я сказал, дешевле ищем! — возмутился я.
Меня взбесило всё сразу: и этот взгляд, будто я последний дурак, и порода «мышастая» — известна всем и каждому. Да и позорная она какая-то, засмеют ведь. К тому же цена… конская в прямом смысле.
— Лёш, давай вернёмся, — шепчет Тимоха, когда мы отдаляемся от торговца. — То, что нам надо. Лучше не найти!
