Если бы я остался, то рисковал не удержаться и коснуться её. Но, может быть… если бы мои руки были заняты. Не успел я толком осознать мысль, как набрал на телефоне: — Можно я тебя нарисую?

Мэгги резко вдохнула, её голубые глаза расширились. — Что? Вот так? — Она слегка покраснела.

Я кивнул. Тепло поднялось к её шее.

— Эм… я не уверена, — пробормотала она, но потом, немного помолчав, неожиданно сказала: — Ладно. Только если рисунок останется у меня.

— Конечно, — напечатал я, а потом пошёл за карандашом и блокнотом.

Когда вернулся, Мэгги сидела с закрытыми глазами. Она выглядела почти безмятежной, но, устроившись напротив, я заметил, как учащённо бьётся жилка на её шее. Она нервничала. Честно говоря, я тоже. Я уже рисовал людей раньше, даже обнажённых, но никогда — того, к кому меня так тянуло.

Я начал её рисовать, когда она спросила:

— Ты когда-нибудь рисовал кого-то обнажённым? Хотя… — она неловко рассмеялась, — думаю, это не совсем обнажёнка, ведь я почти вся прикрыта, но всё же…

Я отложил карандаш и набрал на телефоне: — Да. Рисовал. Когда учился в художественном колледже.

Она открыла глаза и чуть приподнялась. От этого её грудь поднялась выше, обнажив больше мягких изгибов. Судя по выражению, что промелькнуло у меня на лице, она поспешно снова опустилась в воду.

— Прости, — пробормотала она виновато, а потом добавила: — Ты учился в художественном колледже?

— В NCAD², да. Но я не закончил обучение.

— О. Почему?

— Я не смогу печатать, если собираюсь тебя рисовать, — ответил я, не желая вдаваться в разговор о своём незавершённом образовании. — Пузыри не вечные.

Я бросил на неё выразительный, тёплый взгляд, от которого она тут же смутилась и закрыла глаза.

— Поняла, — прошептала она и глубоко, ровно выдохнула.

В комнате повисла тишина. Единственными звуками были шорох моего карандаша по бумаге и дыхание Мэгги. На секунду я представил, как она касается себя под водой, доводя себя до оргазма, а я в это время запечатлеваю её на бумаге — выражение её лица, каждый штрих. Я заставил её кончить всего один раз, но хотел сделать это снова. Хотел делать это миллионы раз, миллионом разных способов, и запечатлеть каждое её выражение на миллионе тщательно прорисованных набросков.

Прошло несколько минут, прежде чем она открыла глаза.

— Я всегда ненавидела быть на фотографиях, не говоря уже о том, чтобы меня рисовали. Я так похожа на свою мать, — сказала она. — И когда смотрю на себя, вижу её. Но на том рисунке, который ты сделал с автобуса, я не видела свою мать. Это была я. Только я. Нужно быть настоящим художником, чтобы суметь передать человека так. Мне нравится, как ты меня рисуешь, как ты меня видишь.

Карандаш застыл в моей руке. Я встретился с ней взглядом, сердце бешено колотилось. То, как она говорила обо мне... Это вызывало во мне жгучее чувство. Но чего именно я жаждал? И тут я понял — восхищение и признание Мэгги пробудили во мне желание снова стать настоящим художником, тем, кто делится своим искусством с миром.

Я отбросил эту мысль, не готовый разбирать, каким образом она меня меняет, возвращая к жизни части меня, которые я давно похоронил. Сосредоточился на рисунке. Он был ещё не закончен, но мне хотелось бросить всё — блокнот, карандаш — и просто поднять Мэгги из ванны. Я хотел отнести её в спальню и заняться с ней любовью, пока с её кожи ещё стекает вода. А потом хотел ощутить, насколько она влажна в других местах...

Я заставил себя остановиться, прежде чем мысли зашли слишком далеко. Я уже был твёрд. Мэгги тоже это заметила — её взгляд опустился к моему паху. С огромным усилием я вернулся к рисунку. Почти закончил, когда она произнесла:

— Вода начинает остывать.

Я отложил блокнот и карандаш, пошёл за полотенцем. Мэгги уже стояла, по её телу стекали капли воды. Я позволил себе короткий взгляд, прежде чем шагнул вперёд и обернул её полотенцем. Господи, не стоило смотреть. Её изгибы были совершенны. Слишком соблазнительны, чтобы устоять.

— Спасибо, — прошептала она. И что-то во мне сорвалось. Я схватил её за затылок и прижал губы к её губам. Я думал, что взял себя в руки, но, очевидно, ошибался. Поцелуй стал глубже, настойчивее. Она застонала, её руки легли мне на плечи, а грудь мягко прижалась к моей. Мне было всё равно, что рубашка промокает. Всё, чего я хотел — поднять её на руки, отнести в спальню и войти в неё. Но совесть напомнила, что Мэгги сейчас в уязвимом состоянии.

Её дыхание сбилось, когда я провёл большим пальцем за ухом, и тогда отступил. Её глаза были полуприкрыты, затуманены желанием. Это было моё дело — утолить его, но сейчас было не время.

Я отошёл, повернулся и вышел из комнаты.

В коридоре сжал кулаки и сделал несколько дыхательных упражнений, пытаясь успокоить бешено колотившееся сердце. Послышались тихие шаги, и на лестнице появился Дэниел, склонив голову набок, будто спрашивая, что я делаю, стоя перед ванной как идиот.

Я потрепал его по голове и спустился вниз, надеясь, что Мэгги не возненавидит меня за то, что я поцеловал её… и тут же ушёл.

Мэгги

Я стояла одна в ванной, обнажённая, лишь в полотенце. Не могла понять, почему Шей поцеловал меня так, будто хотел поглотить, а потом ушёл, словно сгорит, если задержится хоть на секунду.

Может, так бы и случилось. Я сама чувствовала, что вспыхну, если он снова не прикоснётся ко мне. Но он не собирался. Он ясно дал понять это раньше, и мне хотелось, чтобы он хоть на одну ночь перестал быть таким рыцарем. Он ведь был возбуждён — я видела, пока он рисовал меня. Но он дал мне лишь поцелуй. Едва коснулся. И я не знала, восхищаться его сдержанностью или злиться из-за неё.

Выдохнув, я вытерлась и снова обернулась полотенцем, закрепив его над грудью. Собрала одежду и тихонько прошла через коридор в спальню Шея. Заглянув в окно, увидела, что машины его отца всё ещё нет. Мне, наверное, стоило уйти, пока он не вернулся. Как-то неловко — принимать ванну в чужом доме, когда хозяина нет. Да, это и дом Шея тоже, но всё равно я не хотела чувствовать, будто злоупотребляю гостеприимством.

Мне нужно было что-то, чтобы расчесать волосы. Они висели длинной, мокрой спутанной массой по спине — второго полотенца, чтобы завернуть их, я не нашла. И никакой расчёски в ванной не было, как и здесь. Мужской дом — у Шея и его отца короткие волосы, им, наверное, хватает маленьких гребней, которые точно не справились бы с моими колтунами.

Шея всё ещё не было видно, но снизу доносились его шаги — он возился на кухне. Я открыла дверь и позвала:

— Шей, эм… у тебя есть расчёска?

Ответа не последовало — по крайней мере, словесного, но я знала, что он меня услышал. Я вернулась в комнату, и через минуту он поднялся по лестнице. Дверь спальни открылась, и он вошёл, держа тарелку с едой и стакан сока. Я сидела на кровати, прислонившись к изголовью, всё ещё в одном полотенце. Взгляд Шея скользнул по моим ногам — хорошо хоть, что побрила их пару дней назад. Его челюсть дрогнула, когда он поставил тарелку и сок на стол, потом достал из ящика большую тёмно-синюю футболку и домашние штаны, протягивая их мне.

— О, спасибо, — сказала я. — Но они, наверное, будут на мне как мешок.

Он просто пожал плечами и продолжил держать одежду. Я взяла её, хоть и немного колебалась. В ванной у меня был всплеск храбрости — я ведь тогда встала из воды, позволив Шею увидеть меня обнажённой. Его глаза тогда вспыхнули, и этот взгляд породил во мне ещё более сильное желание.

Сейчас же вся моя смелость куда-то испарилась. Будто я опьянела его вниманием, а теперь протрезвела. Я жестом попросила его отвернуться, и он послушно сделал это. Быстро сняла полотенце и натянула его футболку и штаны. Как и ожидалось, они были слишком велики, но мягкая хлопковая ткань была до смешного приятной на ощупь.