Я ощущала его — тепло, дыхание, близость. Всё. Внутри всё дрожало, а мысли путались. Я быстро повернулась вперёд, когда автобус остановился. Казалось, я двигаюсь в замедленном кадре: шагнула вниз, и мимолётно, будто мне почудилось, его рука на миг коснулась моей.

Сердце забилось, словно хотело вырваться из груди. Но я не осмелилась обернуться. Повернула налево, как всегда, к дому. За те несколько минут, что шла до своей квартиры, мысли бежали галопом. Слёзы из-за миссис Рейнольдс я уже забыла — теперь все мысли занял он.

Зачем он коснулся моей руки? Это случайность? Или он пытался что-то сказать? Дал понять, что заметил моё состояние и ему не всё равно?

Прошло чуть больше шести месяцев с тех пор, как я впервые заметила, что он смотрит на меня. Не помню, видела ли его раньше. Может, он ездил на этом автобусе годами, а может, появился внезапно. Но с того дня я замечала его каждую поездку.

Я часто думала о нём — о том, какая у него жизнь. Есть ли у него девушка? Может, он женат, с детьми? Или один? Счастлив ли он, или грустит, как я? Что-то подсказывало мне, что он немного одинок.

Это было видно в его глазах — лёгкая тоска, едва заметная, но неизменная.

Я тоже была одинока, но не несчастна. Скорее, удовлетворена тем, что имею. После хаоса детства и юности у меня наконец был надёжный кров над головой. И самое главное — уверенность, что в любой момент почва не уйдёт из-под ног, как бывало раньше.

Я помахала Шивон, сидевшей на ступеньках у нашего другого соседа, Боба. Они делили сигарету и чашку чая. Шивон было за шестьдесят, Бобу за семьдесят. Насколько я знала, они давно жили по соседству и дружили. Они помахали мне в ответ, и я вставила ключ в замок, чтобы войти внутрь.

Я сразу прониклась симпатией к Шивон. Несмотря на разницу в возрасте, она была прямолинейной, честной женщиной без лишней болтовни. Иногда ворчливая, но под этим скрывалось доброе сердце. Она жила наверху, в двухэтажном доме XIX века, переделанном в две отдельных квартиры.

Конечно, квартира была маленькой и старомодной. В ней была небольшая проблема с плесенью, а трубы могли бы работать и получше — но всё же это было моё убежище, мой уголок вдали от мира. Всю жизнь я мечтала о собственном месте, и теперь оно у меня было — пусть и съёмное, пусть и далеко не идеальное.

Я сняла обувь и прошла на крошечную кухню, чтобы приготовить что-нибудь на ужин. Открыв морозилку, я решила выбрать лазанью. Быстро сделала к ней немного салата, потом переоделась в пижаму и включила аудиокнигу, которую слушала в последнее время. Сейчас я была буквально помешана на скандинавских детективах — мрачных, сосредоточенных, расследующих жуткие, тревожные преступления.

Когда микроволновка пискнула, извещая, что ужин готов, я задернула шторы, включила лампу, зажгла лавандовую свечу и устроилась на диване, готовясь к уютному вечеру с книгой и едой. Но в этот раз я не могла полностью погрузиться в историю — мысли то и дело возвращались к поездке. К тому, как он на меня смотрел, как стоял за моей спиной — ближе, чем когда-либо прежде.

Казалось, он волновался за меня. Или, возможно, это просто мои мечтательные фантазии. Я вздохнула и поставила книгу на паузу. Грудь всё ещё щекотало от воспоминания о том, как его рука случайно коснулась моей. Такая мелочь — крошечное, ничтожное прикосновение, а в моём тихом мире оно казалось огромным. Он хотел меня утешить? Подать знак, что ему не всё равно?

Скорее всего, нет.

Очевидно, я просто слишком увлеклась своими мыслями.

Он смотрел на меня так лишь потому, что мы каждый день ездили на одном и том же автобусе. Я была просто привычным лицом, на котором удобно задерживать взгляд. Но мне не хотелось, чтобы это было правдой. Ведь хотя в целом я была довольна своей жизнью, где-то глубоко внутри жила часть меня — маленькая, но настойчивая, которая хотела любви. Я годами её подавляла. Проблема в том, что эта часть становилась всё больше, и я боялась, что однажды она поглотит меня целиком.

Желать любви — страшно. Когда я была ребёнком, я хотела, чтобы меня любили больше всего на свете, но этого так и не случилось. Я любила свою мать — она была моим целым миром, но в ответ получала лишь её презрение. В её глазах я была якорем, который тянет ко дну. Со временем я вырастила в себе твёрдую оболочку. Решила, что не стану ни любить, ни искать любви — ведь любовь приносит лишь боль и отвержение.

Нет, гораздо лучше быть самодостаточной. Полагаться только на себя и не искать утешения или одобрения где-то ещё. Этот способ работал долгое время. Мне удавалось держаться обособленно и не подпускать к себе ту боль, которую когда-то причинила мне мать.

Пока не появился он.

Пока он не посмотрел на меня — и не пробудил ту жажду, которую я не знала, как заглушить.

Мэгги

На следующее утро мой будильник зазвенел в шесть тридцать. Я быстро выключила противный писк и, прихватив вещи, пошла в душ. К восьми уже стояла на автобусной остановке, закутанная в пальто, шапку и шерстяной шарф. Утро выдалось холодным, но ясным, с лёгким ветром. На остановке было ещё несколько человек, но его не было — и сердце чуть сжалось.

После вчерашнего мне не терпелось увидеть его. Найти хоть какой-то знак, что он стоял так близко не случайно, что тот долгий взгляд перед посадкой в автобус был не просто любопытством, а чем-то большим. Что он интересовался мной так же, как я им.

Я разглядывала линии на тротуаре, когда почувствовала перемену в воздухе. В поле зрения появилась стоптанная обувь. Он. Я подняла глаза, но взгляд направила вдаль — туда, откуда должен был приехать автобус. Мне было слишком неловко смотреть прямо на него или хоть как-то показать, что я его заметила. Но я остро ощущала, как его ботинок почти касался моего. Его высокая фигура заслоняла меня от ветра, будто щит.

Внизу живота собрался тугой ком из сдержанной энергии. Автобус прибыл всего через пару минут, но мне показалось — прошла целая вечность.

Я заняла своё привычное место, он — своё. И всё же в воздухе будто повисло дополнительное напряжение. Возможно, я просто всё себе придумала. Мозг превратил его в молчаливого друга — просто потому, что я слишком соскучилась по чьему-то присутствию. Иногда я воображала, о чём бы мы говорили, если бы он когда-нибудь со мной заговорил. Спросил бы имя? Прокомментировал погоду? Или, может быть, поинтересовался, почему я вчера была расстроена?

Часть меня мечтала, чтобы он заговорил, но другая часть боялась. Дружба давалась мне трудно. Наверное, ближе всех ко мне была Шивон — и только потому, что однажды мы засиделись допоздна за разговором. Она рассказала о своём сыне, умершем в младенчестве, а я — о своей матери. Новых друзей я старалась не заводить: рано или поздно им пришлось бы узнать, кто я и через что прошла. И тогда… они бы просто отошли в сторону.

К счастью, Шивон была достаточно зрелой и мудрой, чтобы принять меня со всеми моими шрамами. Но не все такие. Стоит людям узнать, что ты когда-то был бездомным, и в их глазах ты навсегда запятнан. Словно сам виноват в этом.

А он... он просто был рядом. Каждый день. И я могла находить утешение в его близости, зная, что между нами нет необходимости говорить. Это было похоже на идеальную дружбу: мы вращались друг вокруг друга, иногда обменивались взглядами и на короткое время ощущали, что не совсем одиноки. И при этом никогда не приближались настолько, чтобы появилась возможность для отказа.

Поездка на работу прошла спокойно. Мы вышли на своей остановке и, как обычно, разошлись в разные стороны. Мне часто хотелось узнать, где он работает, но рядом было слишком много заведений — рестораны, магазины, отели. Невозможно угадать.

Луч солнца пробился сквозь осенние кроны, листья на которых уже окрасились в коричневый, красный и золотой. Я шла по шуршащей листве и вдыхала прохладный воздух. Сегодня мне предстояло убирать у мистеров Латтрелла и Коула — пожилой пары, жившей неподалёку от миссис Рейнольдс. Дом у них был гораздо меньше, но я любила работать там. Они всегда были вежливы, доброжелательны, и ни разу не дали почувствовать, будто стоят выше меня. Не то что миссис Рейнольдс.