Автобус в тот день был переполнен. Наши взгляды на секунду встретились, прежде чем я села — осознание его присутствия словно покалывало затылок. В моей жизни было мало постоянного, и то, что он каждое утро ездит на этом автобусе — одна из немногих таких констант. Иногда я боялась прийти и не найти его. Что он переедет или сменит работу и начнёт ездить другим маршрутом.

Я ведь даже не знала его. Это не должно было так меня волновать, но, увы. Если бы он внезапно исчез, мне было бы больно.

О чём я говорю? Мне уже было больно от того, что он проигнорировал единственный раз, когда я нашла в себе храбрость заговорить. Я должна была радоваться: это означало, что мне не придётся открываться и рисковать. Но даже так разочарование разъедало в животе пустую болезненную дыру.

Мне нужно было взять себя в руки и отбросить эту глупую навязчивость — это было нездорово. Я цеплялась за случайные надежды вроде: «может, он просто ужасно стеснительный» или «может, он восстанавливается после ангины и ему больно говорить».

Я всё ещё была раздражена из-за вчерашнего инцидента с тем пьяным уродом. Такие вещи долго сидели во мне, особенно потому что напоминали о детстве, когда мне приходилось иметь дело с матерью и её компанией.

Я подумала, как бы он справился с тем пьяным. Такому крупному мужчине стоило лишь посмотреть определённым образом — и любой бы понял, что лучше отступить. Он казался тем, к кому ни один идиот не посмел бы лезть, и уж точно никто не шумел бы под его окнами по ночам так беззастенчиво.

Добравшись до дома Конноли, я быстро поздоровалась с Хелен — сдержанной женщиной, не склонной к разговорам, наслаждавшейся редкой тишиной, пока дети в школе. Потом поздоровалась с Марко, поваром, с которым мы были в приятельских отношениях. Он всегда оставлял для меня в холодильнике сэндвич к обеду. Марко знал, что я не откажусь поесть, и я каждый раз с интересом ждала, какой вкуснятиной он угостит на этой неделе.

Я начала с детских комнат, поставила стирку, заправила свежие простыни на кроватях. Как всегда, у Имоджен было чисто — нужно было только пропылесосить и сменить бельё.

Меняя постель, я невольно посмотрела на коллаж из фотографий на стене у её кровати. На них Имоджен с подругами в поездках и на прогулках. Девочке было семнадцать, и друзья явно занимали главное место в её жизни. Она ещё и хорошо училась — мать часто говорила, что дочь старается и хочет изучать психологию в колледже.

Звучит жалко, но я немного завидовала этой семнадцатилетней девочке. У неё была жизнь, которую мне хотелось бы иметь в её возрасте. Заботливые родители, хорошие оценки, тесный круг друзей.

У меня было мало друзей, когда я росла — не потому, что я была злая или неприятная, а потому что я была неухоженная и грязная. Я была тем ребёнком, которого другие дети обходили стороной, потому что не хотели ассоциироваться с девочкой, от которой плохо пахнет. Я быстро научилась пользоваться стиральной машиной и набирать себе ванну, но к тому времени было уже поздно. За мной закрепилась репутация вонючки, и как бы я ни скреблась, ярлык остался.

По телу прошёл холодок, и я встряхнулась, отгоняя воспоминание. Это уже не про меня. Сейчас моя жизнь лучше. Всё ещё одинокая, но лучше.

К обеду я закончила уборку на втором этаже. На кухне, когда я спустилась, было тихо. На плите что-то томилось на слабом огне. Я проверила холодильник и нашла там ролл с сыром, стейком и жареным луком, накрытый плёнкой. Сверху лежала стикер-записка: «В микроволновку на две минуты», но мне слишком хотелось есть. Я сорвала плёнку и откусила большой кусок. Даже холодным он был восхитительный.

Задняя дверь была открыта, и я увидела Марко, сидящего на скамейке в конце сада и курящего вейп. Я взяла стакан воды и вышла к нему.

— Ты хоть пыталась это разогреть? — спросил он, кивнув на ролл. Половина была уже уничтожена. Как я и говорила — я почти всегда голодна.

— И так отлично, — отмахнулась я.

— Дикарка, — проворчал он и затянулся. От вейпа пахло гвоздикой так сильно, что я никак не могла понять, как человек, который души не чает во вкусах и ароматах, терпит такой мощный запах.

— Что там готовится? Пахнет божественно.

— Тушёная говядина. Любимое блюдо мистера Конноли, — ответил Марко и легонько подтолкнул меня локтем. — Из неё же был стейк в твоём ролле.

В раздвижной стеклянной двери показалась Хелен. Она одарила нас раздражённым взглядом и задвинула дверь.

— С ней что не так? — пробурчал Марко.

— Наверное, твой вейп, — сказала я, кивнув на тонкую штуковину. — Она не любит резкие запахи.

— Она вечно такая взъерошенная. Не понимаю.

— Может, потому что её работа — воспитывать чужих бешеных детей, — предположила я, и он хмыкнул.

— Они, конечно, те ещё сорванцы, — согласился Марко. — Но люди хорошие.

— Да, — кивнула я. — И Хелен хорошая. Просто немного зажатая. — Я замолчала, а потом взглянула на Марко. — Мне кажется, у неё есть к тебе симпатия, но ты с ней почти не разговариваешь.

Он поднял бровь, поднося вейп ко рту: — Симпатия? Ты что, обкурилась?

Я усмехнулась: — Не обкурилась. Я никогда в жизни не пробовала наркотики.

— Ладно, к этому мы ещё вернёмся. Но для начала — почему ты так решила?

— А что в тебе может не нравиться? Ты симпатичный, отличный повар и очень добрый человек, который делает обеды для жалкой уборщицы, хотя не обязан.

— Ты забыла добавить: лишние одиннадцать кило, зависимость от видеоигр и слишком много дурацких татуировок, включая одну на шее.

— Не обесценивай себя. Татуировки делают тебя стильным и крутым, особенно та, на шее, а насчёт лишнего веса — я бы сказала, ты скорее крепкий, чем толстый. И, вопреки мифам, многим женщинам как раз нравятся крепкие мужчины. Да и у всех есть свои слабости.

Он заинтересованно вскинул бровь: — Да? И какая твоя?

Я наморщила лоб, немного подумала: — Уединение.

— Ты зависима от уединения?

— Немного, да. Уединение предсказуемо и безопасно. Я зависима от скучной жизни.

— Это разве плохо?

— Частично кажется эгоизмом. Я лишаю людей шанса узнать меня, чтобы жить без трений.

— Хмм… Мне кажется, я тебя довольно хорошо знаю.

Нет, совсем не знаешь.

— Ты знаешь меня чуть-чуть. Мы разговариваем по десять минут раз в неделю. Этого мало, чтобы узнать человека.

— Тогда надо это исправить. Пойдём выпьем со мной сегодня вечером.

Я улыбнулась. — Я не пью.

— Не пьёшь?

Я покачала головой. — Никогда.

— Значит, ты не пьёшь и никогда не принимала наркотики. Женщина, тебе надо начинать жить.

— Мне и так нормально живётся, — ответила я и продолжила: — Тебе стоит позвать Хелен выпить. Бьюсь об заклад, она согласится.

Он усмехнулся.

— Нет, не согласится. Она сморщит нос так, как она это делает, и скажет, что предпочла бы съесть миску блевотины.

— Прекрасные вещи ты говоришь людям, когда они пытаются пообедать, — подшутила я, и он улыбнулся.

— Ладно, извиняюсь. Но серьёзно, с чего ты взяла, что я ей нравлюсь?

— Я тебе ещё недостаточно комплиментов сделала? — Он пожал плечами, и я тяжело выдохнула: — Ладно, в основном одно. Я не раз ловила, как она улыбается, когда ты возишься и шутишь с детьми. Она смотрит на тебя с таким выражением, будто думает, каким классным отцом ты однажды станешь.

У Марко глаза чуть из орбит не вылезли.

— Это… ну, это любопытно.

— Пища для размышлений, — сказала я и доела последний кусок своего ролла. — Кстати о пище: это было восхитительно. Спасибо, что приготовил.

— Я кормилец. Ничего не могу с собой поделать.

— Ну ты идеальную карьеру выбрал, — сказала я и поднялась, прихватив стакан воды, прежде чем вернуться в дом. Хелен стояла на кухне, изучая цветную таблицу с расписанием, в котором был распланирован каждый день детей. Она не обратила на меня внимания, и я вернулась к уборке.