— Есть две красные ракеты! — доложил подбежавший сержант. — Что дальше будем делать?

— Послушай меня внимательно, Васильев! — обратился к нему Николай. — Ты очень хорошо все сделал, но ты стрелял вертикально вверх, и, если обратил внимание, то видел, что ракеты вспыхнули, а потом опустились далеко позади поезда, который продолжал движение, и машинист  локомотива их никак не мог видеть. Поэтому ракеты нужно повторить, только ты стреляй не вверх, а по настильной траектории, под углом чуть менее 45 градусов, так, чтобы они улетели вперед нашего движущегося состава, то есть, чтобы обогнали его, и машинист их увидел. И Николай вдобавок к своему объяснению показал на  руках, как нужно стрелять.

— Я понял, понял! — воскликнул сержант и хотел бежать, но Николай остановил его. — Постарайся отследить, как летят ракеты, — добавил он, — и как только поймешь, что машинист их увидел, буди своих бойцов, они, наверняка, спят мертвым сном под воздействием дыма, и готовьтесь к эвакуации, берите оружие, и прочее, что положено.

— Есть! — крикнул на бегу сержант, — чтобы машинист электровоза увидел ракеты и будить бойцов…

На этот раз сержант стрелял правильно, так как Николай полета ракет не видел, а только слышал выстрелы и понял, что машинист электровоза сигнал принял.

Поезд начал замедлять скорость, а затем, зашипев тормозами, остановился. Прекратился и раздражающий скрип буксы, и установилась относительная тишина на фоне какого-то потрескивания.

Расторопный сержант взялся будить своих солдатиков, используя русскую народную речь, шлепки и чувствительные удары и, наконец-то, с этой задачей справился. Николай же легко разбудил сокамерников очередными порциями воды и помощи водных стихий, и они вскочили, как ужаленные.

— Ты зачем меня разбудил, поганец! — возмутился пахан. — Удавлю, не пикнешь!

— Горим, вагон горит, сейчас будет эвакуация, — кратко пояснил Николай, и, к его удивлению, пахан успокоился, стал что-то вполголоса обсуждать со своими шестерками, а потом, сняв один ботинок, поправил сбившийся носок, и ботинок снова надел.

Одновременно Николай сквозь дым заметил, что в вагонзак ворвался старший лейтенант, держащий в руках пистолет. — Ох, ты, гад, Васильев! — просто взревел он, — ты зачем же поезд остановил, в трибунал пойдешь, и чем ты тут так надымил!? Застрелю!!!

Сержант довольно внятно объяснил, что произошло возгорание вагонной буксы, а поезд он остановил по приказу последнего арестанта, который представился офицером, и подтвердил это своим идентификационным жетоном.

— Застрелю обоих! — воскликнул старший лейтенант, бросившись по  задымленному коридору в сторону общей камеры. — Арестанта, антисоветчика — в первую очередь, а тебя, Васильев — во вторую!

Ни арестанты, ни их охранники, находящиеся в вагонзаке, не могли видеть того, что происходило в это время снаружи. Локомотивная бригада их поезда, получив сигнал, поданный красными ракетами, начала действовать, и остановила состав. Помощник машиниста спустился по лесенке из электровоза и, отойдя на соседние рельсы, осмотрел остановленный состав. Заметив дым, поднимающийся от последнего вагона, он сообщил об этом машинисту и бегом бросился к хвосту поезда. Даже беглого осмотра ему было достаточно, чтобы понять причину возгорания и он, невзирая на отходящий от раскаленной докрасна буксы, жар, проник в междувагонное пространство. Там он повернул рычаг сцепа и отключил тормозные шланги.

Таким образом, вагонзак оказался отцепленным от основного состава, о чем помощник машиниста подал условный сигнал. Состав стронулся с места и, проехав метров десять, остановился. Помощник машиниста, еще раз бросив беглый взгляд на дымящийся вагон, собрался бежать к локомотиву, но неожиданно оказался свидетелем быстропротекающих событий.

Николай, заметив разъяренный вид начальника конвоя, подумал что тот, сгоряча, может и выстрелить, и охладил его пыл несколькими каплями воды с помощью, конечно же, водной стихии. — Застрелить нас вы всегда успеете! — сказал он спокойно старшему лейтенанту, — а сейчас нужно срочно эвакуироваться, если мы не хотим зажариться живьем.

Разгневанный офицер, нужно отдать ему должное, быстро пришел в себя, убрал пистолет в кобуру и, оценив создавшуюся ситуацию, подал команду об эвакуации в соответствии с действующей инструкцией.

А сержант и двое рядовых к этому были уже готовы, так как их автоматы висели у них за спинами, оставляя руки свободными, а один из солдат, как заметил Николай, держал в руке несколько наручников.

— Васильев! — скомандовал старший лейтенант. — Нужно забрать еще и документы на арестантов! — и сержант бросился к отсеку, расположенному рядом с рабочим тамбуром, но в этот момент там, с хлопком, взметнулось пламя. — Назад, Васильев! — крикнул офицер, а Николай расслышал, как он прошептал, что трибунал может грозить лично ему, а не Васильеву.

— Давайте руки, скорее! — приказал сержант, и первым, к удивлению Николая, к решетке бросился пахан, и послушно, стоя лицом к решетке, просунул сложенные руки сквозь нее. Его примеру последовали его шестерки, и солдаты быстро защелкнули на них наручники. Последним к решетке подошел Николай, и ему также надели наручники, а он вспомнил, что, когда попал в плен к японцам, те связали ему руки за спиной, и, возможно, так следовало поступить и сейчас, опасаясь возможных действий преступников. Но его мнения никто не спрашивал, а инициативу проявил пахан, возможно, на что-то рассчитывая.

О том, чтобы эвакуироваться через рабочий тамбур, не могло быть и речи, так как там уже вовсю бушевало пламя, яростно пожирая высохшие за десятилетия деревянные конструкции. Начальник конвоя, открыв ключом дверь в нерабочий тамбур, сначала попытался открыть правую, по ходу движения, дверь, но замок заело, и тогда он открыл левую дверь, выходящую на соседние железнодорожные пути.

Сержант тем временем открыл замок общей камеры и все они, и арестанты и их конвоиры, бросились к открытому выходу сквозь застилающий коридор дым.

Наверное, начальнику конвоя следовало покидать горящий вагон последним, как это делает капитан тонущего судна. Но позади него столпились семь человек, страстно желающих выбраться наружу, проход был перекрыт, было нечем дышать, и… старший лейтенант, уже не раздумывая, первым быстро спустился по лесенке на землю.

Конвоиры и арестанты, как горох, посыпались вниз, хотя у последних были скованы руки и, спустившись на землю, оставались тесной кучкой возле вагона.

Последними в тамбуре остались сержант Васильев и Николай, который приметил, что его сокамерники размещаются в этой группе не просто, как попало, а в определенном порядке — по команде пахана, который подавал им сигналы своим взглядом.

В этом было что-то неправильное, что встревожило Николая, и он попытался подсказать об этой неправильности начальнику конвоя, который, молча, наблюдал за процессом эвакуации.

Однако и сам старший лейтенант заметил эту неправильность, и уже начал открывать рот, чтобы подать какую-то команду, одновременно открывая кобуру с пистолетом. Но он опоздал…

Пахан тоже заметил это движение начальника конвоя, и, издав короткий, хекающий звук, оказавшийся его командой, начал действовать, как уже позже понял Николай, по плану, с которым он ознакомил своих шестерок, когда узнал, что вагон горит.

Каким-то неловким, на беглый взгляд, движением рук, он чиркнул по горлу старшего лейтенанта, а затем, чуть повернувшись, точно также по горлу стоявшего рядом солдата. Очевидно, что в его скованных руках находился небольшой ножичек или бритва, которые он смог сохранить в надежде, что это небольшое оружие ему когда-нибудь пригодится.

И оно сыграло свою роль, так как из тех мест, по которым прошлись руки пахана,  струей брызнула кровь, а офицер и солдат, пытаясь ухватиться руками за перерезанные глотки, начали падать, не издавая ни звука. Следовательно, пахан перерезал им и трахеи, и сонные артерии, лишив возможности издавать звуки и приводящие к неизбежной смерти из-за прекращения кровоснабжения головного мозга.