— Сиона, я видела, как мужские тела разлетались на части! Женщины и маленькие дети! Все это видели!

— Я знаю, — поспешила объяснить Сиона. — Я знаю. Но разве ты не понимаешь? К этому я и шла — заклинание, чтобы люди узнали то, что знаю я, и увидели это своими глазами. Это цена тиранской магии.

— Это не то, что стоит показывать людям в лицо! Ты в своем уме?

— Альба, мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, — сказала Сиона нетерпеливо. — Мне очень жаль, но это именно то, что людям нужно было увидеть.

— Ты знала, что мою мастерскую разнесли?

Сиона моргнула, ошеломленная.

— Что?

— Мастерскую. Ее уничтожили. У меня больше нет работы! А вдова Идин с соседнего квартала… ее дом грабят! Она с дочерьми ютится у нас на кухне, в ужасе, не зная, доживут ли они до утра!

— Подожди почему?

— Потому что Квены устроили бунт, идиотка! Грабят! Ломают все, что могут!

Боги, Квены… Сиона даже не подумала, как они отреагируют. Даже когда Томил пытался заставить ее задуматься, она отмахнулась. Конечно, Квены будут потрясены больше всех. Конечно, они будут в ярости.

— Ты вообще понимаешь, что ты наделала? — потребовала Альба. — Люди умирают!

— Люди все время умирали, — тихо сказала Сиона.

— Так они умирали по уважительной причине!

— Что? Нет, Альба, ты так не думаешь. Ты не можешь так думать.

— Не говори мне, что я думаю!

— Послушай, я тоже сначала была потрясена, — сказала Сиона так спокойно, как только могла. — Я тоже пыталась это отрицать, как ты сейчас. Но подумай. Ты хороший человек, добрый человек, Альба. Ты ведь не можешь по-настоящему наслаждаться тем, что у тебя есть, зная, что все это куплено ценой чужих жизней.

— Я заслужила все, что имею!

— Это… Альба, дело не в том, заслужила ты это или нет. То, что ты усердно трудилась, не отменяет того, что волшебники сделали ради получения технологии. Это не дает тебе права распоряжаться чужой плотью и кровью.

— Серьезно? — голос Альбы повысился, звуча так же истерично, как, вероятно, звучала Сиона в разгар своего срыва. — Правда? Звучишь как богачка!

— Альба, я …

— И с каких это пор ты заботишься о других людях? — потребовала Альба. — С каких пор тебе вообще было не плевать на то, сколько сил мама и я вложили в тебя? Теперь другие люди для тебя важны? Теперь, когда ты можешь получить внимание к своей магии через них?

— Я не сделала это ради внимания! — возразила Сиона. — Я хотела помочь людям!

— Как это вообще кому-то может помочь? Квены сошли с ума и озверели! А как насчет твоих людей, Сиона? Как насчет тех, кто любил тебя, когда никто больше не хотел, кто пожертвовал всем, чтобы ты вести свою интеллектуальную незамужнюю жизнь так, как тебе хотелось? Как ты могла так поступить с нами? — По лицу Альбы катились слезы, улавливая отблески тусклого света из коридора. — Тебе ведь все равно, да? Что ты рушишь все, что мы строили! Все, чем мы являемся!

— Говорить правду — это не разрушение, — возразила Сиона. — Тиран построен на правде. Наша религия построена на правде. Что может быть важнее, чем отстаивать ее?

— Твоя семья важнее! — Альба почти кричала. — Тиран важнее!

— Тиран был основан на идеалах знания, просвещения и честности, — сказала Сиона, раздраженная, потому что Альба, казалось, была не способна понять даже такую простую логику. — Если мы не можем жить по этим идеалам, то кто мы тогда, как нация? Что это вообще за место?

— Это наш дом, ради Ферина! — Альба сорвалась, заметалась по комнате, выдирая волосы. — Это не какая-то… какая-то теория, чтобы ты сидела в своей башне и колупалась в ней ради своих экспериментов! Это люди, Сиона! Это те самые люди, которые дарили тебе любовь! Кто ты такая, чтобы плевать им в лицо?

— Я — та, кто увидела Истину и не отвернулась.

Альба остановилась. Ее глаза сузились в ужасном выражении, которое Сиона никогда прежде в них не видела.

— Вот оно, — выдохнула она. — Вот, в чем дело на самом деле, как бы ты ни пыталась это отрицать. Все это… Все из-за того, что ты хочешь быть самой умной, самой лучшей, избранной. Все это страдание ради твоего сраного эго.

Любой другой на месте Альбы — Сиона бы отмахнулась. Но не от Альбы. Не от Альбы, которая всегда говорила, что она хороший человек, когда никто другой в это не верил. Не от Альбы, которая вытащила ее с карниза окна и держала крепко, пока у Сионы снова не появилась воля жить.

Голос Альбы опустился до смертельно опасного шепота:

— Я всегда знала, что ты эгоистка, Сиона. И меня это устраивало. Потому что — ну и что? Какой от этого вред? Но вот это… Волшебники-основатели подарили тебе этот город, мама — дом, Архимаги дали тебе такие возможности, какие не выпадали ни одной женщине за всю историю нашей нации. И вот как ты всем этим распорядилась?

— Ты не понимаешь. Я…

— Не могу поверить, что когда-то называла тебя своей семьей.

Сердце Сионы разломилось.

— Альба…

— Заткнись, Сиона! Просто заткнись! Я больше не хочу тебя видеть!

— Ты, — Сиона захлебнулась от нахлынувших чувств, слезы обжигали глаза. — Ты так не думаешь. — Она покачнулась вперед, протягивая руки к кузине, как ребенок тянется к матери. — Ты так не думаешь. Пожалуйста.

Боль резанула по лицу Сионы, отбрасывая ее в сторону. Она моргнула, не в силах поверить, что Альба ударила ее. Но острая боль на щеке не оставляла сомнений.

— Когда Квены сожгут Тиран дотла, это будет твоя вина. Поздравляю — ты оставила след в истории.

Прежде чем Сиона успела что-то сказать, Альба ушла, с грохотом захлопнув дверь камеры.

И Сиона не думала, что может чувствовать себя еще более потерянной, чем в день, когда открыла первое Зеркало Фрейнан. Но до того, как она стала волшебницей, ее тетя любила ее. Альба любила ее.

Она не заметила, как начала пятиться, пока не ударилась спиной о стену. Слезы текли, но в них не было ничего — только пустота. За последние две недели плакать стало рефлексом, как будто тело пыталось доказать, что она все еще человек, даже если все человеческое уже было утрачено. Она уже потеряла мечту, карьеру, смысл жизни. Почему бы не потерять и семью? Пока она рыдала, оплакивая Альбу и тетю Винни, в ее сознании закралась еще более темная мысль. Пощечина, которую она получила, подтвердила ее худший страх: Томил был прав, а Сиона просчиталась. Потому что если Альба — добрая, щедрая, бесконечно терпеливая Альба — встретила правду с таким яростным отрицанием, то каковы шансы у остального Тирана?

Опускаясь по стене, Сиона съехала вниз, свернувшись в комок и прижав колени к груди. Она думала, надеялась на большее от своего города. И снова оказалась дурой. Томил снова оказался прав. Архимаг Оринхель оказался прав. Народ Тирана был не готов.

— Мне жаль, — прошептала она своим коленям, но знала, что ее вина никому не поможет. Ни Альбе, ни тете Винни. Ни Томилу, ни Карре. А сама Сиона сидела в камере без чарографа, без блокнота, без единого инструмента силы, с помощью которого могла бы изменить ход событий.

Когда слезы иссякли, одиночество стало проникать все глубже и медленно сводить ее с ума. Ее дергающиеся руки не выдерживали так долго без пера или чарографа — особенно в стрессовой ситуации. Она ковыряла ногти, пока не пошла кровь. Тюремная койка была до смешного мягче той, что стояла в ее лаборатории — пусть и с затхлым запахом, но уснуть было невозможно. Она изо всех сил старалась, лежала, закрывала глаза, но как только приближалось спокойствие, с улиц снова доносились звуки новой волны насилия, и ее налитые кровью глаза тут же распахивались.

«Это твоя вина», — шептал голос Альбы сквозь стук пульса. — «Когда Квены сожгут Тиран дотла — это будет твоя вина».

Крик копился в горле Сионы часами. Она извивалась, почти готовая выпустить его — просто чтобы сбросить хоть немного напряжения из тела, когда дверь открылась.

— Верховная волшебница Фрейнан, — сказал охранник с темными кругами под глазами. — Вас переводят.