— Таких прецедентов нет. Этого нет в учениях.

— Нет, но есть масса прецедентов вне учений. Взгляните: эта неудержимая энергия, которую вы называете манией. Она была со мной всегда. Возможно, это и дефект. Возможно, она вредна для моего тела или для моей нежной женской души, но она не может быть превращена в покорность — просто потому, что ей не присущи такие характеристики. Возможно, алхимия ничего не может сделать с манией, кроме как разрушить разум женщины. Но я не алхимик. Я перекачиваю энергию! И энергию мании я могу направить на величие — что я, очевидно, и делала. — Она развела руками, указывая на белую мантию. — Благодаря этому я стою перед вами в белом.

— Все, что вы говорите, противоречит модели Аермана.

— Потому что это лучше модели Аермана! — Наконец-то, наконец-то Сиона чувствовала, как ее тюрьма трещит по швам, стоит ей только выразить мысль словами. Она могла дышать. — Видите ли, в моей модели природа эмоции не важна — как и природа энергии, которую перекачиваешь. Важна лишь ее сила. Если я мыслю о перекачивании энергии, мне не нужно переставать чувствовать это. Мне нужно только взять под контроль энергию, которую это чувство во мне создало. Тогда неважно, что у меня на сердце. — Она прижала ладонь к груди к месту, где еще недавно была только боль, сминая кружево на ночнушке, и наконец сделала глубокий вдох. — То, что я переживаю — это зло, но оно не имеет значения, если я смогу сотворить с ним добро. Может быть, рай не так уж недосягаем.

— Это не тот способ, каким Бог измеряет добро, верховная волшебница.

— Не бог Тирана, нет, — сказала Сиона. — Но какой-нибудь бог где-нибудь.

— Верховная волшебница Фрейнан, если вы говорите ересь, я по закону обязан лечить вас от психической нестабильности.

— Напротив, доктор: все это — все, что происходит с моим разумом — было ради Истины, самой святой из божьих добродетелей. Это чувство, эта энергия, а эта пустота во мне — это... — Как же это называл Томил? — ...долина, — прошептала Сиона. — Вакул.

— Что?

— Ожидающая реки. — Сиона улыбнулась. — В итоге моя дорогая кузина оказалась права. Вопрос не в том: как перестать это чувствовать? Это глупо. Я не могу. Вопрос в том: что я могу с этим сделать? С этим можно работать, потому что я не скована вашими ограничениями материи, пола или проклятой модели Аермана. Я могу сделать все, что захочу. Все! Если только найду подходящее заклинание.

— Какое отношение ваше состояние имеет к заклинаниям?

— Боже, какой вы все-таки бестолковый, — пробормотала Сиона.

— Простите?

— Я думала, что вы, как практик высшей магии, сможете заменить мне помощника, но, Боже, неудивительно, что сын пекаря покончил с собой. Вы, наверное, самый скучный собеседник из всех, что мне встречались!

Хотя это было неправдой. Доктор Мелье был абсолютно типичным собеседником для волшебника его уровня — ничем не отличался от всех этих догматиков-придурков, с которыми Сиона училась в университете.

— Есть причина, по которой до Томила она почти никогда не обсуждала свои идеи. Проведя несколько месяцев в Магистериуме, она успела забыть, что за пределами узкого круга ведущих инноваторов Тирана мужчина мог достичь очень высокого уровня магии, ни разу в жизни, не подумав своей головой.

— Верховная волшебница Фрейнан, со мной в жизни так не разговаривали! — Доктор Мелье вскочил, но Сиона подняла палец, и он замер.

— Подумайте о своей карьере, доктор. И не расстраивайтесь. Вы проделали хорошую работу.

— Что Вы имеете в виду?

— В смысле, этот разговор оказался полезным. Он помог мне кое-что осознать.

Общие магические банальности ей не помогли бы. Чтобы двигаться дальше, ей нужен был острый ум, беспощадный язык, тот, кто разнес бы ее идеи в клочья, чтобы она узнала их слабые места. Ей был нужен Томил.

Маленькая дрожь пробежала по телу.

— Что случилось, верховная волшебница Фрейнан? — обеспокоенно спросил Мелье, явно испугавшись, что она снова готовится выпрыгнуть в окно. — Я могу вам чем-то помочь?

— У вас в аптечке есть флакончик, превращающий мужскую ненависть во что-то иное?

— Так эти препараты не работают.

— Вот о чем я и говорю. — Сиона сморщила нос. — Алхимия? Так себе модель для лечения душевных мук. — Она провела рукой по глазам, чувствуя, как они ноют от слез, и тихо застонала. — Придется, как обычно, разбираться самой.

— Разобраться с чем?

— Вы свободны, доктор, — сказала она, не желая тратить ни одного вдоха на объяснения. — И не волнуйтесь. Больше я не причиню себе вреда. — По крайней мере, физически. Следующий разговор с Томилом вряд ли окажется безболезненным.

— Откуда мне знать это наверняка?

— Потому что у меня есть работа.

Томил говорил, что женщину у врат Рая судят по ее поступкам и их последствиям. Что ж, Сиона оставит последствия. Куда это ее не приведет, в Рай или в Ад — она будет прокладывать этот путь своими собственными руками. Больная или здоровая, добрая или злая — она все равно Сиона Фрейнан.

А Сиона Фрейнан не сдается.

Сиону Фрейнан будут помнить.

ГЛАВА 14

ХОЛОД ПЕРЕХОДА

«Наибольший порок иммигранта-Квена — это его предрасположенность к лени, слабоумию и зависимости, это его рабская привязанность к примитивной культуре, из которой он происходит. В этом трактате я изложу свои возражения против современной политики интеграции Квенов, в частности против ее сосредоточенности на обеспечении их жильем и трудоустройством без прививания им моральных добродетелей, из которых и рождается трудолюбивая жизнь.

Квен, который способен ответственно работать и жить в цивилизованном обществе — это тот, кто прежде посвятил себя добродетельным идеалам Тирана. Напротив, Квен, цепляющийся за дикую жизнь — жалкое существо, проклятие самому себе прежде, чем кому-либо другому. В моем сердце — искреннее сожаление к одинокому и лишенному перспектив Квену, неспособному к ассимиляции, и я верю, что мы не оказываем милости, позволяя и дальше упорствовать ему в его отсталости».

Архимаг Тередес Оринел, «О милосердной ассимиляции народа Квенов» (284 от Тирана)

Прошли годы с тех пор, как Сиона в последний раз заходила в булочную семьи Бералдов. Обычно она просто пробегала мимо по пути к поезду. Тепло и аромат меда сразу переносили ее в детство, когда она, застенчиво держась за юбку тети Винни, выбирала себе одну сладость. Только одну, так что выбирла с умом.

— Доброе утро, Ансель, — поздоровалась Сиона с сыном булочника, ставя корзину на прилавок. — Мне нужны черничные булочки, если остались.

Это были любимые Томила — или, по крайней мере, те, которые исчезали быстрее всего, когда Сиона приносила выпечку в лабораторию. Ей вдруг пришло в голову, что она никогда напрямую не спрашивала, какую выпечку он бы хотел, чтобы она приносила. Она просто считала, что ему уже повезло, что она вообще делится с ним. Ха!

— Вы в порядке? — спросил Ансель, и Сиона осознала, что на ее губах застывшая безумная улыбка, волосы не мыты, и она, скорее всего, выглядит так, как будто не спала несколько дней — что почти и было правдой. После ухода доктора она отрубилась на кровати на несколько часов. Альба и Винни, конечно, хотели бы, чтобы она поспала дольше, но стоило Альбе уйти на работу, а Винни отправиться на утренний рынок, Сиона воспользовалась шансом сбежать из квартиры.

— Мисс Сиона?

— Да. — Она встряхнулась. — Прости. Ты что-то спросил?

— Сколько?

— А?

— Сколько булочек?

— Ах, да. Столько, сколько есть. Или сколько влезет в эту корзину.

— Мисс Сиона... — Ансель замер, уже держа щипцы в руке. — Вы уверены, что у вас все хорошо?

— Бывало и лучше, — сказала она, понимая, что со своими опухшими глазами «все нормально» ей не продать.

— Моя ма всегда говорит, что нет такой беды, которую не может вылечить вкусная выпечка. — На простом, широком лице Анселя появилось довольное выражение, пока он перекладывал черничные булочки из витрины в корзину. У Сионы всплыла расплывчатая память о его старшем брате, который точно так же встречал покупателей. Карсет был еще выше Анселя и таким же добрым — добродушная башня из тепла и силы.