— Но это моя работа — дать Вам решение, мисс… верховная волшебница. Возможно, Вы гениальны в области перекачки энергии, но даже величайшие волшебники не застрахованы от душевных недугов.

— О, об этом я прекрасно осведомлена, доктор.

— Тогда вы должны понимать и то, что, как женщина, вы сталкиваетесь с уникальными психическими нагрузками, которых нет у ваших коллег-мужчин. Мания очень распространена у женщин, особенно умных. При всем уважении к Вашему гению, Вы нестабильны, верховная волшебница.

— Да, — Сиона усмехнулась. — Да, я нестабильна. Но позвольте задать вам вопрос, который не дает мне покоя уже много часов: должна ли я отказаться от гениальности… нет, даже не от гениальности — от разума вообще, от базовой когнитивной функции живого существа — ради стабильности? И в чем тогда смысл этой стабильности, доктор? В чем тогда вообще смысл?

— В том, чтобы исполнить Ваше Богом данное предназначение как женщины, разумеется, — ответил он с раздражающею уверенностью. — Быть доброй, радостной опорой для других, мужа, семьи…

— Только вот я — не чья-то жена, — сказала Сиона, — и едва ли по-настоящему чья-то дочь. И мне никогда не удавалось быть опорой. У меня есть вещи поважнее, которые я могу предложить.

— Ах, — Мелье кивнул с печальной понимающей улыбкой, сохраняя свой отцовский снисходительный тон, как будто это замаскирует тот факт, что он цитирует Аермана как любой безмозглый студент волшебник. — Классический пример того, насколько опасно женщине иметь карьеру и амбиции вроде ваших. С такой головой, как у вас, неудивительно, что у вас есть стремления, за пределами вашего пола, но научная истина такова: подобные стремления расшатывают ваш ум и противоречат вашей женской натуре.

— Противоречат ли, доктор? — спросила Сиона со всей серьезностью.

Насколько она себя помнила, с первого момента, как осознала магию, стремление к знанию и силе было сердцем ее существа. Если в ней когда-то жила женщина, мечтающая о домашнем очаге, подчинении и детях, то эта женщина так и не проявилась — и теперь уж точно не проявится. Как можно было вести домашнее хозяйство, варить суп на магии и рожать будущих волшебников для мужа-волшебника… зная то, что теперь знала она?

— Все, что я знаю, доктор, — если Вы сейчас сделаете из меня стабильную женщину, Вы уничтожите меня. Вы уничтожите любой шанс на спасение.

— Что Вы имеете в виду?

— Я, возможно, не медицинский алхимик, — признала Сиона, — но на пути в верховные волшебники проходят базовые курсы по всем дисциплинам магии. Я знаю, что у вас в кейсе для женщин. — Она кивнула на кожаный чемодан у его ног. — Эти препараты сделают меня вялой, покорной. — Покорной злу, что окружает ее. — Вы замедлите мой разум, а если не получится — разрушите его.

Лоботомия — рекомендованное Аерманом лечение женщин, переживающих «приступы эмоций». И, надо сказать, он очень широко трактовал это состояние.

— Тогда, боюсь, Вы не поняли своих базовых курсов, — сказал доктор. — Если бы поняли, знали бы, что моя задача — не уничтожать, а улучшать.

— То есть превращать недовольных женщин в послушных домохозяек.

— Именно. — Доктор улыбнулся, будто она только что его похвалила.

— Что ж, прекрасно, — холодно отозвалась Сиона. — Тогда, полагаю, у Вас не будет возражений, если я выступлю на Совете под действием ваших препаратов? Ведь если они действительно улучшают мой разум…

— Ну… нет, верховная волшебница. Но если ваше состояние действительно так серьезно, как говорит ваша тетя, вам следует провести следующую неделю в покое, под наблюдением. В Магистериуме девяносто девять других верховных волшебников, верно? Мужчин с более устойчивой психикой. Они справятся без Вас.

— Боюсь, что нет, — отрезала Сиона, чтобы не рассмеяться. — Моя роль в Магистериуме достаточно уникальна. Не удивляюсь, что вы этого не понимаете — особенно учитывая, что за все это время вы не продвинули наш разговор ни на шаг.

— Напротив, верховная волшебница, я думаю…

— Вот в этом и проблема, доктор, — с раздражением перебила Сиона. — Вы ничего не думаете. Вы не слушаете. Вы не обрабатываете информацию, которая вылетает из моего рта. Вы не удосужились всерьез отнестись ни к одному из моих вопросов. Все, что Вы делаете — это кидаете в меня цитаты из учебников, которые я, хочу заметить, уже читала. Поэтому сейчас вы просто помолчите, пока думаю я.

— Это не…

— Не Ваше сильное место, я понимаю. Не волнуйтесь. Я начну с терминов вашей дисциплины, чтобы Вам было понятно. — А еще, чтобы заложить фундамент для собственного спасения. В гуманитарных дисциплинах Сиона не была сильной. Если выход из тьмы и существовал, то только через магию и науку. — Вы, как алхимик, перекачиваете материю и трансмутируете ее в новые формы.

— Да, конечно.

— В этом заключена огромная сила. Вы можете разрушать яды, превращать их в безвредные вещества. Но каждый образец материи ограничен своей природой и потенциалом. Он либо опасен, либо нет. Яд или лекарство. И в зависимости от состава существует конечное число способов трансмутации.

— Да, верховная волшебница. Это базовые принципы алхимии.

— Я в курсе, — рявкнула Сиона. — Я повторяю материал первого курса, чтобы вы не отстали, когда мы дойдем до абстракций.

— Простите, верховная волшебница! Еще никогда в своей жизни…

— Моя специализация тривиально схожа с вашей, — продолжила Сиона, боясь, что если позволит доктору тормозить ее своими жалкими вставками, она потеряет ту зыбкую нить, за которую только что уцепилась. — Вы работаете с материей, я — с энергией. Вы ограничены не только своей дисциплиной, но и личной преданностью Аерману. Материя по своей сути ограничена. Энергия — нет.

— Не уверен, что моя дисциплина ограничена…

— Перестаньте меня перебивать, доктор. Мы почти дошли до лучшей части.

— Лучшей части?

— Да! Вот мы подходим к сути. Потому что сейчас мы сталкиваемся с моей проблемой. И тут нужно осмыслить вот это ужасное чувство во мне одним из двух способов: как проблему материи или как проблему энергии — как яд или как силу. Раньше я застряла на алхимическом подходе — мыслила в терминах материи: гниение, сшитое с моей кожей и плотью, неотделимое от тела и неспособное к трансмутации. Это основа медицинской магии. Это было в тех же учебниках, которые читали мы с вами, и в этой клетке я и оказалась. В ловушке. Как и вы.

— Каким образом, я в ловушке?

— Применяя принципы алхимии к психологии, вы ограничиваетесь природой эмоций пациента, так же как вы ограничиваетесь природой вещества, которое перекачиваете, — продолжала Сиона. — Вы задаетесь вопросом: как химически трансмутировать печаль в радость, как превратить безумную женщину в покорную? Как превратить Карсета Беральда в мальчика, которого любили его родители? Как трансмутировать душу так же, как токсичное химическое соединение?

— В этом и заключается суть медицинской алхимии, верховная волшебница. Конечно же, мы стремимся превратить тьму души в свет.

— Ах, но что происходит, когда вы сталкиваетесь с ограничениями? Например, когда тьма рождается из неоспоримой истины? Как ее трансмутировать, не плюнув Богу в лицо и не солгав?

— Я... я не знаю, — признался доктор. Наконец-то проблеск хоть какой-то рефлексии.

— Вот в чем и проблема алхимического мышления! Я знаю, что это чувство во мне не может быть превращено во что-то положительное — так же, как я не могу быть превращена в стабильную женщину. Но кто сказал, что эмоции нужно воспринимать как материю, доктор?

— Архимаг Аерман, разумеется, — фыркнул Мелье, — отец современной алхимии.

— Хорошо, а что, если Аерман ошибался?

— Эм... — доктор только покачал головой, явно не в силах осмыслить такое предложение.

— А что, если мы не будем воспринимать эмоции как материю? — продолжила Сиона. — А что, если мы будем воспринимать их как энергию? Не как яд с ограниченным потенциалом, а как источник силы — с бесконечным потенциалом?