Было все еще темно, когда он закончил рассказывать ужасы и отвечать на вопросы племянницы. Но колокола с окружающих церквей возвестили о наступлении утра. Заводы, возвышавшиеся над Кварталом Квенов, просыпались, проводники лязгали, подготавливаясь к перекачке энергии для дневного производства. Карра ничего не сказала. Только плотно сжала губы в тонкую линию и кивнула. Затем она спустилась по лестнице на крышу и повернулась к ткацкой фабрике, нависавшей над их многоквартирным домом. Она встала прямо на край, когда фабрика озарилась чарами перекачки вместо утреннего света.

Если бы Томил стоял на том краю со знанием о Скверне, он бы не доверял своему равновесию, своему желанию жить. Но за дочь Арраса и Маэвы он не волновался. Она была создана из куда более прочного материала.

Ее плечи вздымались и опадали, дыхание становилось все более прерывистым, пока, наконец, огромный вдох не наполнило ее тело. И она закричала — волосы разметавшиеся, как дикое пламя, руки, откинутые назад, выгнутые пальцы, будто она собиралась вырвать сердце из самой сути этого мира. Этот крик резал кости, в нем звучали голоса тысяч потерянных Калдоннэ, но он длился всего секунду.

В следующий миг центральные проводники фабрики взвыли, оживая, и заглушили ее человеческий голос.

Карра не отступила перед шумом и ослепляющим светом. Она зарычала в ответ на фабрику, и продолжала рычать, даже когда ее больше никто не мог услышать.

В искусственном свете текстильной фабрики Томил смотрел на то, что он сделал с племянницей, и понимал: он послужил себе, а не своим людям — как настоящий тираниец.

— Эйдра, прости меня. — Он закрыл глаза и молился. — Трин, прости меня. Ненн, прости меня.

Его боги никогда не отвечали. Как они могли в мире металла и шестеренок, где у них не было голоса? Зачем им отвечать, если их последний сын продал их ради пары лживых зеленых глаз? Единственный бог, который откликнулся, — это бездонная пасть Тирана.

Томил открыл глаза и понял с мучительной ясностью:

Вот как на самом деле умерли Калдоннэ.

Из-за боли, слишком большой для двух маленьких душ, чтобы вынести ее сохранив себя.

АЛХИМИЯ ЭНЕРГИИ

«Как отметил Пророк Леон и многие мои уважаемые предшественники в области алхимии, женский ум в основе своей отличается от мужского. Поэтому лечение безумной женщины представляет собой особое и тонкое искусство, которому я посвятил отдельный раздел. В то время как мужской ум способен к открытиям и получает удовлетворение от достижений, женский ум находит удовлетворение в подчинении. Следовательно, недуги женского ума возникают из-за отказа подчиняться авторитетам в жизни субъекта и могут быть излечены лоботомией, правильное применение которой я изложил на следующих страницах».

Архимаг Луфред Айерман, «Медицинская алхимия» (272 от Тирана)

НОЧНЫЕ КОШМАРЫ были не о Скверне. Вместо нее за Сионой в библиотечных залах охотилась медленная и неотвратимая гниль.

Она вцепилась в кожаный корешок «Леонида» и прижала его к себе, будучи уверенной, что свет знания отгонит разложение. Но когда она раскрыла священную книгу в поисках ответов, из переплета хлынула мутная кровь и облепила ее руки, впиталась в одежду, сжимая мышцы и обжигая плоть. Гниль и черви ползли по ее рукам, зарываясь под кожу. Она попыталась сорвать с себя одежду, избавиться от мерзости, но вязкая липкость уже слилась с тканью и с ее телом. Разодрав платье, она отрывала от себя куски плоти, которые сыпались струнами гниющего мяса, пронизанного личинками. Кости под кожей трескались и сочились той же густой красной мерзостью, что и «Леонид» — ведь гниль пришла не из книги». Она была внутри нее самой. В самой ее костной ткани.

Она проснулась с криком.

Альба была рядом каждый раз, подхватывая ее размахивающие руки и тихо, беспомощно пытаясь ее утешить:

— Что мне сделать? — в ее голосе все чаще звучала паника, а затем отчаяние. — Сиона, что я могу сделать?

— Скажи мне, как перестать это чувствовать! — Сиона зарычала, сжав грудь от физической боли, ночнушка прилипла к ее телу от холодного пота, ногти впивались в кружево, пока она судорожно глотала воздух. — К-как перестать это чувствовать?

Ответа, разумеется, не было. Каждый мнимый выход заканчивался кровью и ужасами.

И разум Сионы метался в клетке боли. Вселенная Господа, прежде такая огромная и полная возможностей, сузилась до ловушки.

— Что мне сделать? — все еще повторяла бедная Альба на следующее утро, усаживая Сиону за кухонный стол и пытаясь заставить ее поесть. Она взяла отгул, чтобы быть рядом, совершенно напуганная мыслью, что, вернувшись с работы, найдет кузину размазанной на улице под окном или повешенной на простыне под потолком.

— Скажи мне, как остановить это! — Сиона все еще всхлипывала, обращаясь не к Альбе. К Богу. К любой душе в этой проклятой вселенной, кто мог бы дать ответ. — Скажи мне, как перестать так себя чувствовать!

Но даже если бы у Альбы или у Бога был ответ — волшебное зелье, которое можно влить ей в глотку, чтобы изгнать воспоминания и успокоить нервы, это не было бы решением. По крайней мере, не настоящим. Потому что Сиона была волшебницей до самого своего ядра. Ее вера и ее любимая дисциплина основывались на поиске истины. Стереть ее разум — значило бы осознанно обречь себя на другой вид проклятия и лишить даже призрачной надежды на искупление.

— Но, тогда как же мне остановить это? — спросила Сиона свой внутренний голос, уткнувшись лбом в кухонный стол, вцепившись в волосы так сильно, что кожа головы онемела. — Боже, Боже, как мне все это остановить?

Ответ был в том, что она не могла. Не могла, не разорвав волокна, которые удерживали ее душу в целости. Но волокна горели, яд был вплетен в ее суть. Болезнь убьет ее. Противоядие — тоже.

Она закричала снова, чувствуя, как Альба гладит кругами по ее спине, умоляя:

— Дыши, Сиона. Дыши, милая, пожалуйста! — Альба уже плакала, измотанная двумя бессонными днями рядом с разрушающейся кузиной.

Сиона почти не заметила, как спустя несколько часов домой вернулась тетя Винни. Не осознала, что Винни и Альба разговаривали над ее головой, пока их голоса не перешли в спор.

— Пусть она верховная волшебница, но она все еще молодая женщина. Ей нужен мужчина, который точно знает лучше.

— Только не так, мама! — запротестовала Альба. — Ты же видела, что их лечение делает с людьми, если они решают, что кто-то слишком сломан, чтобы его спасать! Они не поймут, что с ней все в порядке. Они не поймут, что она просто Сиона!

— Посмотри на нее, Альба. Она вышла из-под контроля.

— И они ее уничтожат! И ради чего? Вспомни, как лечили сына булочника, и чем в итоге это закончилось…

Молчание.

— Это было другое, — резко сказала тетя Винни. — Но так дальше продолжаться не может. Я зову врача.

Когда дверь квартиры закрылась за Винни, Альба схватила Сиону за плечи с новой решимостью и потрясла.

Сиона смотрела сквозь нее, слишком истощенная, чтобы ответить.

— Мама пошла за медицинским алхимиком. Тебе это хоть что-нибудь говорит? Ты понимаешь, что это значит?

— Какая разница? — прошептала Сиона, охрипшим голосом.

— Не говори так! — Альба сжала ее лицо в ладонях, больно, чтобы вернуть ее в реальность хоть на секунду. — Послушай!

— Что?

— Тебе нужно собраться! Если ты будешь в таком состоянии, вне себя, когда придет врач, ты же знаешь, он не даст тебе выбора. Если решит, что ты опасна для себя, он вернется с помощниками, чтобы тебя удержать.

Сквозь туман Сиона поняла, что Альба права. Она может балансировать на лезвии между адом знания и бездной забвения, но алхимик столкнет ее в сторону последнего, независимо от ее воли. А живет доктор рядом. Если Сиона хочет сопротивляться, у нее почти не осталось времени... но как? Как, если под ногами нет почвы? Как, если все, что прежде давало ей силу, превратилось в адское пламя?